Барселона. Испания

    У каждого приличного IT-отдела есть свой собственный, тщательно оберегаемый от посторонних глаз и венчурных инвесторов ад. Наш, бауманский, формировался десятилетиями. Он пах жареными чебуреками из кривого ларька у метро, перегретыми бесперебойниками, которые никто не чистил со времен первого релиза Windows 98, и специфической, какой-то удушливой тревогой Тамары Ивановны. Это был ад предсказуемый. Ад, в котором ты точно знал, от чего именно у тебя дернется левый глаз к концу квартала. В Токио, помнится, этот ад был неоновым, молчаливым и застегнутым на все верхние пуговицы — там люди умирали на рабочем месте настолько вежливо, что HR-отдел замечал это только по скопившейся на мониторе пыли.
    Но Барселона... О, Каталония предложила нечто принципиально новое, к чему моя неокрепшая психика, взрощенная на суровых подрядах «Пром Проджекта», оказалась совершенно не готова. Это был ад, развалившийся в шезлонге. Расслабленный такой, знаете ли, ад. Пахнущий жареными креветками, дешевой сангрией из пластикового пакета и абсолютным, монументальным пофигизмом, который здесь почему-то принято называть национальной культурой и защищать на уровне конституции.
    Очередная командировка настигла меня в тот самый момент, когда парижский кальвадос еще окончательно не выветрился из подкорки, а пальцы все еще рефлекторно пытались заблокировать экран смартфона при любом резком звуке, похожем на кашель Ивана Васильевича. Эдуард, наш великий адепт синергии, Agile-трансформаций и прочих слов, за которые в приличном обществе принято бить канделябрами, прислал инвойс на билеты в три часа ночи. К письму прилагалась короткая приписка, сочившаяся корпоративным отчаянием высшей марки: «Антон, нужно срочно усилить каталонский кластер. Там у нас Валера. Он отличный архитектор, гений, можно сказать, но его перформанс в последнее время... как бы это помягче... дестабилизирует таймлайн».
    Дестабилизирует таймлайн. Каков слог, а? Чувствуется рука мастера. На нормальный, грубый человеческий язык это переводилось терапевтически просто: Валера забил на дедлайны такой огромный, чугунный болт, который не снился даже шлюзовым инженерам на реке Марна во время забастовки.
   
    Я вышел из самолета в аэропорту Эль-Прат. Воздух за пределами кондиционированного терминала ударил в лицо плотным, липким и каким-то приторно-сладким мешком. Испания. Странное место. Страна, где люди умудряются совмещать яростную колониальную историю, инквизицию и покорение Америк с полной, абсолютной неспособностью починить вовремя кофейный автомат в терминале прилета. Вокруг меня все куда-то шли. Но как-то... боком. Не спеша. Так перемещаются крабы на мелководье, когда точно знают, что отлив будет еще не скоро, а солнце греет спину совершенно бесплатно. Никто не бежал. Никто не проверял рабочую почту на ходу, спотыкаясь о чужие чемоданы. Это раздражало. Человек, прилетевший из Москвы, внутри которой крутится огромный центрифужный барабан вечной тревоги, чувствует себя в такой атмосфере шпионом, которого забросили в лагерь хиппи с приказом взорвать склад с пацификами.
    Валера встретил меня на выходе из метро «Параллель». Он жил в Равале. Это такой специфический район, где запах первоклассной марихуаны соревнуется с густым ароматом раскаленного машинного масла, доносящимся из пакистанских ремонтных мастерских. Если свернуть не в тот переулок, можно легко купить либо краденый велосипед, либо порцию фалафеля, приготовленного по рецепту, который охраняется строже, чем исходный код Пентагона.
    Сам Валера выглядел... странно. Для человека, у которого через три дня намечался глобальный, судьбоносный релиз логистического ядра для крупнейшего средиземноморского порта, он был пугающе, почти неприлично свеж. На нем были свободные льняные брюки мятного цвета, в которых в районе Бауманской прилично разве что выносить мусор в три часа ночи, да и то — трусливо озираясь по сторонам. Дополняла образ полинявшая футболка с надписью «Linux — это для тех, у кого есть время».
    — О, Антоха, — Валера лениво протянул руку, даже не сделав шага навстречу. Ладонь у него была сухой, теплой и какой-то совершенно не знавшей судорожного сжатия мышки во время ночного деплоя. — Добрался-таки. Ну, пошли. У меня тут как раз созвон через двадцать минут с Эдуардом. Надо поизображать продуктивность.
    — Поизображать? — я нахмурился, волоча свой чемодан по неровной каталонской плитке, которая то и дело норовила вырвать колесико с мясом. — Валер, у нас вообще-то логистический модуль авторизации контейнеров падает при нагрузке более пятисот запросов в секунду. Алексей перед своим эпическим увольнением там такую лапшу оставил, что ее три отдела аналитики в Москве расковырять не могут. Паша из Тбилиси вчера вообще три часа в зуме матерился, пока связь не прервалась. А ты говоришь — поизображать?
    Валера остановился. Медленно, будто его шея была шарниром, требующим смазки, повернул голову и посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах светилась такая мягкая, почти отеческая жалость, с какой опытный ветеринар смотрит на бешеного хомяка, который пытается перегрызть железные прутья клетки, не замечая, что дверца открыта.
    — Антоша, — вздохнул он, аккуратно поправляя дужку очков, слегка съехавшую от влажности. — Ты все еще пахнешь Бауманской. Из тебя прямо разит этим... первородным грехом переработок. Расслабь лицо, у тебя лоб сморщился так, будто ты пытаешься в уме скомпилировать ядро хромиума. Мы в Каталонии. Здесь если шлюз падает, его не поднимают с криками и матом. Ему дают полежать. Философски. Понимаешь? Ладно, пошли, а то Эдуард начнет вещать в пустую комнату, он этого страшно не любит, у него от этого падает корпоративный тонус.
   
    Квартира Валеры оказалась типичным барселонским недоразумением, которое риелторы обычно называют «жильем с характером», а нормальные люди — «складом старой мебели под высокими потолками». Потолки действительно внушали уважение: темные деревянные балки, огромные балконные двери, выходящие в узкий переулок, откуда доносился крик лоточника, торгующего старыми радиоприемниками. Но главное — здесь полностью отсутствовал какой-либо намек на эргономику. Никаких тебе ортопедических кресел за две тысячи долларов, которыми так гордился Вадим в Дубае. Никаких двух мониторов на кронштейнах. Валера просто сидел на низком кожаном пуфике, держа старенький, изрядно потертый макбук прямо на коленях. Рядом на полу, на расстеленной газете, покоилась тарелка с подсохшими ломтиками хамона и пустой бокал из-под вермута.
    Экран мигнул. Раздался этот характерный, противный звук зум-созвона, от которого у меня всегда начинает чесаться спина. Появилось лицо Эдуарда. Наш драгоценный тимлид сидел в московском офисе, на фоне той самой монументальной кирпичной стены бывшего ткацкого завода. Выглядел он скверно. Лицо серое, под глазами залегли такие глубокие, фиолетовые тени, будто он последние трое суток лично разгружал те самые морские контейнеры. Причем вручную. И без перчаток.
    — Коллеги, рад всех видеть, — Эдуард попытался изобразить на лице то, что в методичках по лидерству называется «позитивным настроем», но получился скорее судорожный оскал человека, которому в трамвае наступили на любимую мозоль. — У нас, прямо скажем, критическая ситуация. Интеграционный тест логистического ядра снова провален. Иван Васильевич сегодня на утреннем летучем совещании рвет и мечет, обещал лишить премии весь департамент. Тамара Ивановна на этой почве заблокировала все выплаты по договорам подряда до выяснения причин. Валера, спасай. Что у нас с архитектурным патчем авторизации?
    Валера медленно, с каким-то библейским вкусом протянул руку к полу, подцепил пальцами кусок хамона и отправил его в рот. Стал жевать. Эдуард на экране замер, прервавшись на полуслове. Его тонкая, чувствительная скрам-душа явно кровоточила от такой демонстративной, варварской потери драгоценного тайм-боксинга.
    — Патч в процессе, Эдик, — лениво, едва шевеля губами, ответил Валера, даже не удосужившись перевести взгляд на камеру. — Я там полностью переписал структуру очередей Redis. Но понимаешь, какая штука... Там надо тщательно протестить граничные условия. Мало ли что.
    — Отлично! — Эдуард аж подался вперед, отчего его лицо в камере исказилось, став похожим на рыбу-каплю. Он судорожно сжал свой синий резиновый кит-антистресс, который обычно заменял ему здравый смысл. — Это прекрасная новость! Когда сможешь залить все это в дев-среду? Через час? Через два? Мы успеем развернуть синк и провести общую сборку в девятнадцать ноль-ноль по Москве? Я могу назначать встречу?
    Валера медленно повернул запястье, сверяясь со своими старыми часами со стрелками. Было ровно полвторого дня по местному времени. Солнце за окном как раз достигло той зенитной точки, когда асфальт начинает пахнуть вечностью.
    — Нет, Эдик. В девятнадцать не можем, — Валера покачал годовой. — У меня сейчас сиеста. Мое законное время. А потом, ближе к вечеру, я иду на набережную, там у Хорхе — это мой сосед снизу, он в порту работает — дочка родилась. Надо выпить по бокалу вина, поздравить человека. Так что давайте завтра. Утром. Ну, часиков в одиннадцать, после того как я кофе выпью.
    В переговорной на Бауманской, судя по глухому звуку, донесшемуся из динамика, кто-то уронил дырокол. Возможно, это была Вика из HR, которая зашла забрать документы, но осталась послушать этот акт чистейшего корпоративного суицида. Эдуард побледнел настолько стремительно, что его лицо стало практически одного цвета с побелкой на потолке.
    — Валера... какая, к черту, сиеста? — голос нашего лидера сорвался на деликатный, почти ультразвуковой писк, каким обычно кричат летучие мыши в момент опасности. — У нас релиз! Весь код лежит! Система авторизации мертва! Иван Васильевич...
    — Эдик, — мягко, но с такой железобетонной, царственной уверенностью перебил его Валера, от которой, кажется, шлюзы на Марне закрылись бы сами собой, даже без команды инженеров. — Если я сейчас не посплю хотя бы часик, мой мозг окончательно превратится в тыкву. И тогда вместо рабочего патча ты получишь на выходе Ошибку 404. Сотрудник временно недоступен для выполнения интеллектуальных задач. Все, я ушел в ребут. Чао.
    И он просто, без каких-либо дополнительных церемоний, взял и захлопнул крышку ноутбука. Плотный щелчок пластика прозвучал в тишине комнаты как выстрел стартового пистолета. На экране моего собственного ноута рабочая группа созвона мгновенно схлопнулась. В комнате воцарилась тишина. Настолько глубокая, что было слышно, как за окном пронзительно кричат барселонские чайки, делящие какую-то портовую добычу, а какой-то пакистанец внизу, в своей мастерской, яростно и ритмично бьет молотком по глушителю старой, повидавшей виды «Хонды».
   
    Я сидел на продавленном диване, буквально вжавшись в пыльные подушки. Моя челюсть медленно, но верно стремилась к полу, преодолевая сопротивление земного притяжения.
    — Ты... ты сейчас это серьезно сделал? — спросил я, глядя на Валеру так, словно он только что подошел к столу Ивана Васильевича во время годового отчета и демонстративно вылил его любимый цейлонский чай в фикус. — Ты просто взял и отключился? Посреди критического релиза? Валер, ты в своем уме? Да Леху из четвертой главы за меньшее уволили! Он просто на один звонок из министерства не ответил, когда на Гоа улетел и там связь накрылась! А ты... ты ему в лицо сказал, что пошел спать, потому что у тебя расписание!
    Валера даже не повернулся в мою сторону. Он уже плавным, отрепетированным движением стаскивал с себя футболку, направляясь к огромной, застеленной белоснежным linen-бельем кровати в глубине комнаты.
    — Антоха, не ори, — пробормотал он, уже зарываясь лицом в подушку, которая мгновенно приняла форму его головы. — Жалюзи лучше закрой. Солнце жарит, экран будет бликовать, если работать решишь. И сам приляг. Твой код никуда не убежит. Он и так мертв, а ты еще пока жив. Подумай об этом на досуге.
    Через две минуты он спал. Глубоко, безмятежно, с легким, умиротворяющим присвистом. Так спит человек, который только что выполнил годовой план по заготовке силоса в образцовом колхозе, получил за это орден и ящик водки, а не оставил половину логистической системы европейского материка в состоянии глубокой комы.
    Я, разумеется, спать не мог. Какой, к черту, сон, когда внутри моей черепной коробки внутренний Jira-трекер просто взрывался от количества багов, подсвеченных ядовито-красным цветом? Моя бауманская закалка, эта рабская привычка чувствовать вину за каждую минуту, проведенную не за клавиатурой, вытолкнула меня с дивана. Я открыл свой рабочий ноутбук, устроился на узком кухонном подоконнике, где пахло старым оливковым маслом и сушеным перцем, и начал яростно, с остервенением ковырять код модуля авторизации.
    Мир вокруг меня тем временем уверенно катился в бездну. В рабочем чате Эдуард спамил сообщениями со скоростью пулемета Дегтярева на передовой. Мелькали кучи плачущих смайликов, тревожные восклицательные знаки, какие-то двусмысленные угрозы, завернутые в обертку корпоративного этикета. «Коллеги, кто на связи? Антоша, ты тут? Повлияй на Валеру! Иван Васильевич уже затребовал логи деплоя!».
    Я писал ответы, строчка за строчкой, пытаясь своими силами закрыть дыры в авторизации токенов. Пальцы стучали по клавишам, как безумные дятлы, решившие продолбить бетонный столб. В эти минуты я чувствовал себя героем. Настоящим спасителем компании. Последним праведником на этой проклятой каталонской земле, где все остальные обитатели решили коллективно выкатиться в оффлайн ради миски риса и стакана дешевого вина.
    Прошел час. Затем полтора. Мои глаза высыхали, превращаясь в два куска наждачной бумаги от постоянного напряжения и отсутствия нормального света — жалюзи-то я закрыл, как просил этот сурок. Голова начала раскалываться в районе затылка. На экране монитора код сплетался в какие-то адские, гордиевы узлы, и в какой-то момент я поймал себя на том, что уже пятнадцать минут тупо смотрю на одну и ту же строчку и не могу понять, почему простая переменная $user_id упорно возвращает массив с null вместо идентификатора пользователя. Я злился. Яростно, глухо злился. На Валеру, который дрых как ни в чем не бывало, на Эдуарда с его дурацким китом-антистрессом, на Ивана Васильевича с его вечными амбициями захватить весь логистический рынок, на этот чертов город с его чайками и пакистанцами.
   
    В три часа дня Валера зашевелился. Он медленно сел на кровати, потянулся с таким страшным, металлическим хрустом, будто внутри его позвоночника сработал гидравлический пресс Сереги из парижского гаража, и сладко, с удовольствием зевнул. Лицо у него было розовым, помятым, со следами от складок простыни на щеке, но глаза... Глаза были абсолютно чистыми. Свежими. Как у младенца, который еще не знает про существование подоходного налога, ипотеки и Скрам-мастеров.
    — Ну что, Антоха, — Валера подошел к столу, налил себе из глиняного кувшина стакан ледяной воды. — Как успехи на фронте капиталистического труда? Спалил пару миллиардов нейронов ради синергии и процветания нашего общего дела?
    — Я пытаюсь починить твой модуль авторизации, — зло, сквозь зубы процедил я, принципиально не отрывая взгляда от экрана, чтобы показать всю степень своей занятости и морального превосходства. — Но тут какая-то полная дичь. Все наглухо виснет на этапе валидации токена. Я уже всю нашу бауманскую базу данных вспомнил, все костыли, которые мы с Лехой внедряли, ничего не помогает. Мозг просто плавится, я не понимаю, где утечка памяти.
    Валера подошел сзади. Мягко, бесшумно, как кот, объевшийся сметаны. Наклонился над моим плечом. От него пахло чистым постельным бельем и почему-то лавандовым кондиционером для стирки. Он посмотрел на мой экран секунды три. Не больше. Ему не нужно было вчитываться в логи, как мне.
    — Отодвинься, — сказал он, мягко, но настойчиво убирая мои одеревеневшие руки от клавиатуры.
    Он сел на подоконник рядом со мной, открыл свой макбук, который до этого мирно спал под куском хамона. Пальцы Валеры начали двигаться по клавишам. Но как? Без суеты. Медленно так, почти лениво, совершая минимум движений. Без того яростного, шизофренического стука, с которым я только что пытался пробить защиту сервера, надеясь взять его измором.
    Прошло ровно десять минут. Я специально засекал по часам на стене. Десять минут абсолютной тишины, нарушаемой только редким, деликатным щелканьем тачпада.
    — Готово, — Валера с легким хлопком захлопнул ноутбук. — Проверяй, Антоша.
    — Что — готово? — я не поверил, внутри меня поднялась волна профессиональной обиды. — Мы эту проблему в Москве два дня решить не могли всем отделом! Леха перед уходом вообще говорил, что там надо все архитектурное ядро переписывать с нуля, потому что старая модель не держит асинхронные запросы!
    Я заглянул в монитор. Скрипт валидации был изменен. Но Валера не стал переписывать ядро. Он не стал городить новые абстракции и фабрики классов, как это любили делать наши сертифицированные специалисты. Он просто убрал три уровня вложенных циклов, которые Алексей, судя по всему, написал в состоянии глубокого субботнего похмелья, и заменил их одной элегантной регуляркой. Одной строчкой, Карл! Код стал чистым, прозрачным и... каким-то пугающе красивым. Как хороший, выверенный чертеж немецкого мотора. Я запустил нагрузочный тест. Пакеты данных полетели по сети со скоростью света. Тысяча запросов в секунду. Две тысячи. Пять тысяч. Ноль ошибок. Система дышала ровно, глубоко и спокойно. Точно так же, как сам Валера во время своей сиесты.
    Я тупо смотрел на бегущие строчки логов бенчмарка. Внутри меня в этот момент что-то тихонько, но отчетливо хрустнуло. Это рушились последние остатки моей суровой бауманской картины мира, где ценность сотрудника измерялась исключительно толщиной синяков под его глазами.
    — Как? — спросил я, медленно поворачиваясь к нему. — Как ты это сделал? Ты же спал полтора часа! Ты вообще не думал о задаче, я видел! Я тут сидел, подыхал от усталости, у меня буквально пар из ушей шел от усердия, а ты пришел и за десять минут все исправил...
    Валера улыбнулся. На этот раз без своей обычной жалости. Просто улыбнулся, глядя на меня сквозь свои идеально чистые очки.
    — В этом и заключается твоя главная проблема, Антоха. Ты до сих пор свято веришь, что профессионализм — это количество пролитого пота и выпитого литрами энергетика. Тебя так приучили. На твоей любимой Бауманской, в твоем душном «Пром Проджекте». У вас там ведь как система устроена: если ты к концу рабочего дня не выглядишь как полудохлый зомби с дергающимся глазом и признаками предынфарктного состояния, значит, ты плохо работал. Иван Васильевич не похвалит, не назовет «нашим ударником». Тамара Ивановна посмотрит косо, будто ты у нее деньги из тумбочки воруешь. Эдуард не поставит зеленую галочку в своей дурацкой Jira. У вас там настоящий, средневековый культ страданий, чувак. Постоянная усталость возведена в ранг обязательного условия профпригодности. Если не задолбался — значит, не айтишник.
    Он встал с подоконника, натянул свою футболку про Linux и привычным движением закинул на одно плечо легкий холщовый рюкзак.
    — А на самом деле, Антоша, уставший программист — это самый главный производитель багов в природе. Опасное для общества существо, понимаешь? Твой мозг в состоянии хронического стресса и недосыпа способен выдавать только самые примитивные, топорные, лобовые решения. Ты пытаешься пробить бетонную стену собственным лбом просто потому, что у тебя физически нет сил сделать шаг назад, осмотреться и увидеть, где находится открытая дверь. А сиеста... сиеста — это не лень, как думает ваш Эдуард. Это базовая гигиена. Это очистка кэша, если выражаться понятным тебе языком. Я лег спать с проблемой в голове, мое подсознание покрутило ее так и этак, пока тело отдыхало, а проснулся я уже с готовым решением. Мой мозг поработал за меня, пока я спал. Потому что я дал ему эту возможность, я не стал насиловать его чаем и паникой. Пошли на набережную. Хорхе, небось, уже всю каву в округе скупил. Она сама себя не выпьет.
   
    Мы сидели в крошечном, невероятно шумном баре «Эль Ксампаньет» в самом сердце Барселонеты. Место было забито настолько плотно, что люди стояли буквально друг у друга на головах, прижатые к старинным стенам, облицованным бело-синей плиткой. Орали все одновременно. Каталонский язык — он вообще не про шепот, он про децибелы. Официанты, пожилые мужчины в фартуках, умудрялись швырять тарелки с тапас прямо через головы посетителей, и эти тарелки каким-то чудом, нарушая все законы баллистики, приземлялись точно на узкие мраморные столы, не пролив ни капли соуса. Под ногами с хрустом ломались использованные бумажные салфетки и ракушки от мидий — здесь так принято, чем грязнее пол к вечеру, тем лучше бар. Пахло жареным чесноком, хорошим оливковым маслом, морской солью и ледяным, шипящим игристым вином.
    Хорхе, крупный, широкоплечий каталонец с окладистой бородой как у заправского пирата и руками шириной с портовый кран, громко хохотал на весь бар, то и дело хлопая Валеру по плечу так, что у того чуть очки не слетали на пол. Они пили каву из маленьких, старомодных широких бокалов-пиал, которые здесь ласково называли «копас».
    Я сидел чуть сбоку, на самом краю высокого табурета, держа свой бокал за тонкую ножку, и смотрел на эту невероятную вакханалию чистой, неразбавленной жизни.
    Мой телефон снова глухо завибрировал в кармане джинсов. Эдуард. Кто же еще. Наверное, система мониторинга в Москве наконец-то обновила статус, он увидел, что все тесты прошли успешно, нагрузка держится идеально, и теперь хочет провести экстренный, трехчасовой «ретроспективный анализ успешного кейса в рамках антикризисного менеджмента». Я достал аппарат из кармана. Посмотрел на мигающее на экране имя, которое раньше вызывало у меня мгновенный выброс кортизола в кровь.
    И вдруг... Вдруг я вспомнил все предыдущие города, через которые меня протащила эта безумная командировка. Вспомнил Диму в Тбилиси, который исступленно пытался сбежать от своего прошлого, зарываясь в код по самые уши. Пашу в Лиссабоне, который тщетно искал баланс между океанским прибоем и бесконечным деплоем. Никиту в Берлине, который добровольно заковал себя в железные цепи техно-урбанизма и строгих немецких правил. Николая в Токио, который превратился в идеальный, но абсолютно бездушный винтик в огромной корпоративной машине Танаки. Наконец, Серегу в Париже, который со страстью истинного революционера воевал с ветряными мельницами за одно лишь право быть иногда официально бесполезным для общества...
    Все они, так или иначе, боролись. Боролись против системы. Или, наоборот, ломали себя, чтобы подстроиться под ее жесткие шестеренки.
    А Валера... Валера эту систему просто не замечал. Он не тратил энергию на борьбу с Эдуардом. Он не собирался доказывать Ивану Васильевичу свою незаменимость или уникальность. Он просто жил. Жил по своему собственному, внутреннему, биологическому расписанию, в котором дневная сиеста была такой же незыблемой, фундаментальной константой вселенной, как закон всемирного тяготения или скорость света в вакууме. И самое парадоксальное, самое обидное для любого эффективного менеджера заключалось в том, что огромная, неповоротливая корпоративная система в итоге сама подстраивалась под него. Потому что когда Валера возвращался из своего этого «нересурса», он с легкостью, мимоходом выдавал такой результат, который все эти перегруженные, уставшие, украшенные хроническими синяками под глазами московские айтишники не могли родить за неделю круглосуточных, изнурительных спринтов.
   
    Барселона не учила меня дзену. Нет. Дзен — это все-таки история для Бали, для Стаса с его бесконечными медитациями, просветлениями и астральными вибрациями. Барселона учила меня чистой, прагматичной, если хотите — сугубо инженерной логистике человеческого ресурса.
    Этот город открыл мне одну простую, базовую, но почему-то абсолютно недоступную для понимания Эдуарда истину: настоящая эффективность — это не количество часов, проведенных твоей задницей в дорогом эргономичном кресле перед монитором. Это качество и чистота того короткого, благословенного момента, когда твой мозг полностью отдохнул, свеж и способен увидеть изящное регулярное выражение там, где все остальные уставшие сотрудники видят только три километра гнилого, неповоротливого кода. Постоянная, горделивая усталость — это не повод для получения премии и не признак высокого профессионализма. Это просто грубейшая ошибка проектирования твоей собственной, единственной жизни. Критическая ошибка. Ошибка 404.
    Я посмотрел на экран телефона. На имя Эдуарда, который, возможно, прямо сейчас в Москве, в кирпичном здании на Бауманской, пил уже пятый литр паршивого офисного кофе из автомата, пытаясь из последних сил дожить до конца рабочего дня, подергивая глазом и чувствуя себя великим героем-мучеником на алтаре капитализма.
    Я медленно скользнул пальцем по экрану. Сбросить звонок.
    А затем повернул телефон боком, нащупал пальцем маленькую пластиковую кнопку на боковой грани и нажал на нее. Долгий, уверенный тап. На черном стекле появился белый кружок, крутанулся несколько раз и окончательно погас. Полный ребут. Моя личная система ушла в глубокую, качественную, каталонскую сиесту. На неопределенный срок.
    — Эй, Антуан! — Хорхе заметил мое движение, одобрительно ухмыльнулся в бороду, широко улыбнулся и пододвинул ко мне поближе глиняную тарелку, на которой все еще дышали аппетитным паром маленькие, сморщенные зеленые перчики падрон. — Ешь, амиго! Некоторые из них очень острые, некоторые — совершенно пресные. Как сама жизнь. Никогда не узнаешь, что тебе досталось, пока не откусишь. За твою свободу, короче!
    Я взял пальцами один перчик, откусил ровно половину — он, по закону подлости, оказался чертовски, невыносимо острым, так что у меня мгновенно выступили слезы на глазах, — и залпом залпом запил его ледяным, колючим, шипящим вином — местной кавой из своего бокала. Горло обожгло так, будто я глотнул жидкого азота, но там, внутри, где-то глубоко в районе грудной клетки, впервые за последние несколько лет стало удивительно легко, просто и просторно. Код подождет. Эдуард со своими графиками подождет. Иван Васильевич подождет. Весь этот безумный мир со всеми своими контейнерами, портами, дедлайнами и логистическими цепочками может прямо сейчас немного полежать в сторонке. Философски. Он имеет на это полное, законное, конституционное право.