Без права на опечатку

    Знаете это чувство, когда вы смотрите на человека и отчетливо понимаете: из-за него у вас разовьется либо стойкий нервный тик, либо непреодолимое, почти библейское желание переписать Уголовный кодекс? Вот у меня это происходит каждый божий вторник. Обычно часам к одиннадцати утра, когда утренний кофе уже перестал прикидываться антидепрессантом, но еще работает как легкий, слегка дребезжащий стимулятор для природной язвительности.
    Я — копирайтер. Света. Моя работа, если отбросить шелуху красивых названий, заключается в том, чтобы продавать людям воздух, предварительно заворачивая его в крафтовую, шуршащую обертку из прилагательных высшей пробы. Я могу заставить вас поверить, что этот конкретный кусок органического мыла с запахом увядающей герани и легкой ноткой экзистенциального тупика изменит вашу жизнь. Изменит к лучшему, разумеется. Это не профессия, товарищи, это диагноз. Хронический.
    А он — Илья. Мужчина-корректор. Человек-точка-с-запятой, способный испытать подлинный, почти физический микроинсульт от неправильного использования деепричастного оборота в рекламном слогане про пластиковые окна. Мы делим одну жилплощадь, один уставший холодильник и, кажется, одну на двоих ментальную травму, полученную в свое время на филологическом факультете.
    Утро началось не с кофе. Оно началось со звука, с которым Илья вычеркивает слова из моих черновиков. Этот звук... Боже, он похож на скрежет ржавого скальпеля по лобовому стеклу. Или на предсмертный вздох мыши-полевки.
    — Света, — произнес он, не поднимая глаз от своего чудовищного монитора. Голос у него всегда такой, будто он только что зачитал смертный приговор группе особо опасных рецидивистов, но готов выслушать последнее слово. Если оно, конечно, будет грамматически безупречным. — Ты опять впихнула «уникальный» три раза в один абзац. Это лингвистическое нищенство, дорогая. Куда делось твое хваленое чувство стиля, о котором ты так громко распространялась на прошлой неделе?
    Я медленно, очень медленно повернула голову. На мне были треники с драматически вытянутыми коленями — мой официальный костюм для генерации гениального креатива.
    — Илья, — я постаралась вложить в его имя всю палитру чувств, от легкого раздражения до статьи за умышленное убийство. — Этот крем действительно уникальный. Он разглаживает морщины на самом сознании целевой аудитории. Им нужен этот триггер. Они не купят банку за пять тысяч, если я напишу «самобытный» или, прости господи, «изрядный». Ты вообще понимаешь, как устроен этот мир?
    — Целевая аудитория, — Илья хмыкнул. В этом звуке было больше классового превосходства, чем во всей палате лордов вместе взятой. — Твоя аудитория, судя по комментариям, до сих пор путает «ться» и «тся». Ты потакаешь деградации. Ты — пособник культурного апокалипсиса, Света. Чистой воды коллаборационист.
    — А ты — его душный архивариус, — парировала я.
    Мы живем в мессенджерах. Серьезно. Даже когда сидим на расстоянии вытянутой руки, на этих несчастных тридцати квадратных метрах, мы пишем друг другу. Наверное, потому что печатное слово оставляет документальные свидетельства нашей правоты. Или потому что так проще расставлять знаки препинания, которые в устной речи приходится имитировать зловещими, театральными паузами.
    Я открыла ноутбук. Прилетело сообщение в Telegram. От него. Хотя он сидел справа, в трех шагах, укрывшись за чашкой эрл грея, как за бруствером.
    Илья: «В твоем последнем посте для бренда нижнего белья фраза "мы обнажаем вашу суть" звучит как прямая угроза со стороны маньяка-расчленителя из пригорода. Замени на что-то менее физиологичное. Пожалей людей».
    Я вздохнула. Долго так, с присвистом. Взяла чашку. Сделала глоток. Кофе был холодным, как его аргументация.
    Света: «Илья, это метафора. Слышал такое слово? Его придумали древние греки, чтобы не сойти с ума от окружающей их прямолинейности и обилия голых мужчин на стадионах. Люди хотят обнажать суть. Особенно весной. Особенно за три тысячи рублей за комплект со скидкой».
    Илья: «Греки придумали метафору не для того, чтобы ты продавала кружевные трусы с помощью экзистенциального кризиса среднего возраста. И вообще, там пропущена запятая перед "как". Ты систематически пренебрегаешь сравнительными оборотами. Это деструктивно. Это разрушает ткань языка».
    Вот так и переписываемся. Профдеформация, плавно переросшая в брачный союз, который держится исключительно на взаимном, упрямом желании доказать, что другой — сертифицированный идиот.
   
    Вообще, ссора с филологом — это отдельный, весьма изысканный вид мазохизма. Обычные, нормальные люди как ругаются? Ну, там: «Ты опять не вынес мусор, скотина такая!» Коротко, емко, бьет наотмашь по фактам. У нас все иначе. У нас любой бытовой конфликт легким движением руки превращается в защиту кандидатской диссертации на тему «Кризис ответственности в эпоху позднего капитализма».
    К обеду назрел тектонический сдвиг. Пакет с мусором, сиротливо стоящий у двери, кажется, начал обретать собственное мнение по поводу происходящего в квартире. Он слегка подтекал. Пахло капустой и крушением надежд.
    Я посмотрела на Илью. Он читал корректуру какого-то невообразимо заумного романа, и его лицо выражало глубокое, искреннее соболезнование автору, родителям автора и всей системе книгоиздания.
    — Илья, — сказала я вслух, решив нарушить цифровую тишину. — Обрати, пожалуйста, свое драгоценное внимание на этот объект в прихожей. Он совершает наглую экспансию в наше общее жизненное пространство.
    Илья даже не вздрогнул. Мускул не дрогнул на этом лице сноба.
    — Конкретизируй, Света. Твоя вечная склонность к туманным абстракциям утомляет еще на подлете.
    — Мусор, Илья. Вынеси его. Он воняет. Воняет примерно так же, как твои вчерашние замечания к моему синтаксису в тексте про дрели.
    Он медленно, с достоинством ветхозаветного пророка перевел на меня свой тяжелый взгляд. В глазах — холодный блеск академической истины. И немного усталости.
    — Света, давай разберем твою реплику с точки зрения элементарной логики. Ты утверждаешь, что объект «воняет». Это чисто субъективное эмпирическое ощущение, не подкрепленное приборами. Более того, ты используешь абсолютно некорректное сравнение. Мои замечания не могут иметь запаха, поскольку являются чистым продуктом интеллектуальной деятельности высшего порядка. Твой выпад деструктивен. Он не несет конструктивного решения.
    Я почувствовала, как внутри закипает что-то очень темное, древнее и совершенно нелитературное. Телефон на столе звякнул. Экран подмигнул.
    Илья: «К тому же, согласно нашей негласной конвенции от четырнадцатого февраля, обязанность по утилизации твердых бытовых отходов в четные дни лежит на тебе. Сегодня пятнадцатое. Но если мы берем за основу концепцию относительности времени по Эйнштейну или хотя бы календарную погрешность...»
    Света: «Илья, засунь свою конвенцию в тот самый деепричастный оборот, который ты вчера с мясом вырезал из абзаца про перфораторы. Просто возьми этот чертов пакет и отнеси его на помойку. Это действие требует трех минут времени и абсолютно нулевого уровня рефлексии. Справишься?»
    Илья: «Действие без рефлексии — удел простейших, Света. Ты призываешь меня к регрессу? К палеолиту? К чистой механике бытия? Я разочарован».
    Я встала. Спокойно так встала. Подошла к пакету, подняла его за засаленные ручки и демонстративно перенесла в центр комнаты. Поставила прямо на наш новенький, икеевский ковер.
    — Это перформанс, — объявила я, скрестив руки на груди. — Называется "Кризис исполнительной власти в условиях малогабаритной квартиры". Теперь это инсталляция. Не трогай ее, она выражает мое глубокое отношение к твоему интеллектуальному снобизму.
    Илья посмотрел на пакет. Потом на меня. В его взгляде на долю секунды промелькнуло что-то похожее на искреннее уважение, но он быстро, профессионально взял себя в руки.
    — Ошибка в денотате, — сухо отрезал он, поправляя дужку очков. — Это не инсталляция. Это обыкновенная бытовая лень, топорно замаскированная под постмодернизм. Твой худший текст, Света. На троечку. С минусом.
    И он вернулся к монитору. Я ушла на кухню пить фильтрованную воду. Мы не разговаривали вслух примерно три часа, но наш мессенджер буквально дымился от взаимных ссылок на правила Розенталя и статьи Грамоты.ру.
   
    Ближе к вечеру стены квартиры начали на нас давить. Знаете это ощущение, когда обои словно сжимаются, пытаясь вытолкнуть вас наружу? Мы решили пойти в кофейню на углу. Это была стратегическая, фатальная ошибка, потому что любые общественные места вызывают у Ильи немедленное обострение редакторского зуда. Он начинает вычитывать мир. Он вычитывает вывески, объявления на столбах, меню... Это страшное зрелище, поверьте.
    Кофейня была из модных. Из тех, где бариста носят фартуки из грубой кожи и бороды такой длины, будто в них можно без труда спрятать пару томиков Бродского, а цены заставляют судорожно вспоминать, сколько у тебя осталось на кредитке.
    — Нам, пожалуйста, два капучино, — сказала я юноше за стойкой. Юноша смотрел на меня как на досадное насекомое. — И... вот этот эспрессо-тоник. И два круассана.
    — У нас нет круассанов, — высокомерно, с легким придыханием ответил юноша, поправляя пирсинг в носу. — У нас круасаны. С одной «с». Как в аутентичном французском. Это наша концепция.
    Я замерла. Совершила глупость — посмотрела на Илью. Его лицо мгновенно потеряло остатки человеческого тепла. Ноздри затрепетали. Это был верный, проверенный знак: сейчас прольется чья-то кровь, скорее всего — филологическая.
    — Юноша, — ласково, пугающе ласково начал Илья, медленно облокачиваясь на деревянную стойку. — Аутентичный французский язык не имеет абсолютно никакого отношения к правилам орфографии русского языка, жестко зафиксированным в академических словарях. В русском языке слово «круассан» пишется с двумя буквами «с». Всегда. Это словарное слово. Ваша вывеска — это не концепция, это позор министерства просвещения и личная трагедия вашего учителя русского языка.
    Бариста посмотрел на него как на ожившее ископаемое. Как на трилобита.
    — В нашем меню так написано. Это бренд-бук, мужчина. Не я его придумывал.
    — Ваш бренд-бук составлял человек с явной задержкой речевого развития, — отрезал Илья, даже не повышая голоса. От этого его тон казался еще более зловещим.
    Я поняла, что пора вмешиваться, пока нас не выставили из заведения с позором и без кофе. Я схватила Илью за рукав куртки и с силой оттащила к самому дальнему, темному столику у туалета.
    Света: «Ты можешь хотя бы раз в жизни, просто один раз, съесть чертову булку без лекции по сравнительному языкознанию? Человек просто варит кофе, он не сдавал тебе экзамен на филфаке!»
    Илья: «Он продает продукт, Света. Продукт должен быть упакован грамотно. Если они пишут "круасан" с одной "с", то где гарантия, что они не добавляют в раф-кофе крысиный яд или просроченное кокосовое молоко? Отсутствие гигиены в языке всегда, запомни, всегда ведет к отсутствию гигиены в быту. Это взаимосвязанные вещи. Лингвистический сифилис».
    Света: «Твоя логика меня пугает. Ты похож на средневекового инквизитора, только вместо ведьм ты сжигаешь людей на кострах из-за неправильных суффиксов и лишних дефисов. Расслабься, ради всего святого».
    Илья: «Суффикс — это серьезно. Из-за неправильного суффикса в договоре можно потерять миллионы. Или, что гораздо хуже, прослыть невеждой. Невежество — главный грех современности».
    Нам принесли заказ. Юноша-бариста поставил чашки с таким видом, будто совершал акт величайшего гуманизма по отношению к неизлечимо больным. На белой пенке моего капучино было выведено что-то отдаленно напоминающее сердце, но после тирады Ильи оно выглядело как графическая ошибка. Или как крик о помощи.
    Илья молча взял ложечку, разрушил это сердце одним идеальным, хирургическим круговым движением и сделал маленький глоток.
    — Перегрели, — констатировал он с глубоким вздохом. — Молоко свернулось. Горчит. Как, впрочем, и вся наша сегодняшняя беседа.
    Я посмотрела в окно. На улицу медленно опускался серый, типично питерский вечер, хотя мы жили совсем не в Питере. Дождь шел с какой-то методичной, тупой настойчивостью. Он не знал, что пишется через «о» после шипящих под ударением, и ему было от этого совершенно, абсолютно прекрасно. Он просто падал на асфальт.
   
    Ближе к полуночи наш вялотекущий конфликт плавно перешел в фазу академического диспута у холодильника. Причиной стала колбаса. Точнее, ее лексический и физический статус в нашей семье.
    Я открыла дверцу в поисках чего-то, что могло бы заглушить экзистенциальный голод копирайтера, уставшего от придумывания синонимов к слову «надежный» (для сайта подмосковной строительной компании). На белой полке лежал одинокий, жалкий, сморщенный хвостик «Докторской».
    — Кто сожрал остальное? — спросила я в темное пространство коридора.
    Из комнаты незамедлительно донесся ровный голос Ильи:
    — Деструктивная постановка вопроса, Света. Во-первых, использование глагола «сожрал» неоправданно снижает стилистический регистр нашей домашней коммуникации. Во-вторых, объект не был уничтожен полностью, следовательно, лексема «остальное» требует четкой квантификации. Давай будем точнее в формулировках.
    Я взяла этот несчастный кусок, пришла в комнату, подошла к его столу и с тихим стуком положила колбасу прямо на клавиатуру его макбука. Ровно на букву «Ы».
    — Илья. Объясни мне, как специалист по текстам высшей квалификации, почему этот продукт исчезает из нашего дома со скоростью света, а внятного, логического объяснения я получить не могу? Это что, фигура умолчания? Или это скрытый троп, который я не в состоянии считать из-за своей поверхностности?
    Илья аккуратно, брезгливо, двумя пальцами взял колбасу за веревочку и перенес ее на пустую тарелку, стоявшую рядом с кипой бумаг.
    — Это метаморфоза, — ответил он, медленно поправляя очки на переносице. — Продукт просто перешел из состояния потенциального бытия в состояние бытия актуального, став неотъемлемой частью моего метаболизма. К тому же, Света, ты сама вчера в своем посте писала, что этот бренд колбасы «символизирует легкость бытия». Вот она и проявила свою истинную, легкую природу. Исчезла. Ты сама создала этот миф, дорогая. А я — лишь законопослушный потребитель твоего контента. Какие тогда ко мне претензии?
    Я села на край дивана. Сил спорить вслух уже не было. Мой мозг просто отключился, как старый компьютер после долгого рендеринга.
    Света: «Ты чудовище, Илья. Настоящее, сертифицированное чудовище с филологическим уклоном. Я просто хотела сделать банальный бутерброд с сыром и колбасой».
    Илья: «Бутерброд — это мещанство и углеводный тупик. Съешь яблоко. Оно лежит в нижнем ящике, зеленое такое. Его лексический статус безупречен. Оно просто яблоко. Без маркетинговой шелухи, без глутамата натрия и без лживых обещаний подарить тебе счастье».
    Света: «Яблоко не утоляет профессиональное выгорание, Илья. Его утоляют только жир, соль и углеводы. Ты цинично лишил меня моей законной терапевтической дозы пищевого мусора».
    Илья: «Я спас твою поджелудочную железу от семантического шока. Ты должна мне спасибо сказать, вообще-то. Но я не настаиваю. Я привык к неблагодарности авторов».
    Я закрыла глаза. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только раздражающим, ритмичным тиканьем настенных часов. Мы сидели в темноте, подсвеченные бледными экранами наших гаджетов, как два одиноких космонавта на заброшенной орбитальной станции, которые напрочь забыли, как разговаривать человеческими голосами без помощи радиосвязи.
   
    В три часа ночи я проснулась от того, что мне в лицо бесцеремонно светил экран телефона. Свечение было холодным, синеватым, похожим на свет в операционной.
    Илья: «Света, ты спишь?»
    Света: «Уже нет, спасибо тебе большое. Что случилось? На тебя упал орфографический словарь? Или в интернете кто-то снова неправ?»
    Илья: «Я тут перечитывал твой старый текст для той юридической фирмы. Ну, помнишь, который ты сдала в архив еще в прошлый четверг и за который тебе до сих пор не выплатили гонорар».
    Я замеpла под одеялом. Ну все, подумала я, приплыли. Сейчас найдет какую-нибудь синтаксическую катастрофу, из-за которой нас выселят из квартиры, а фирму признают банкротом.
    Света: «И что там? Все совсем плохо? Удали сразу, не позорь семью».
    Илья: «Нет. Как раз наоборот. Это... чертовски хорошо написано, Света. Правда. Там потрясающий ритм. Сначала идет длинное, тяжелое предложение с тремя причастными оборотами, которое создает идеальную, почти осязаемую иллюзию нашего бюрократического болота, а потом — бац! — и короткое, резкое предложение. Как удар судейского молотка. Или как пощечина. Это поэтично. Я оставил без правок. Даже запятые не трогал».
    Я медленно повернулась на бок. В густой темноте комнаты я отчетливо видела силуэт Ильи. Он сидел, сильно сгорбившись перед своим монитором, и его очки слабо, призрачно отражали синий свет экрана. Он выглядел уставшим. Как человек, который весь день разгребал авгиевы конюшни чужих смыслов.
    — Спасибо, — тихо, почти шепотом сказала я вслух, зная, что он услышит.
    — Не за что, — так же тихо, без привычной иронии ответил он. — Но букву «е» в слове «приведенный» ты все-таки пропустила в пятом абзаце. Это недопустимо для автора твоего уровня, Света. Это небрежность.
    Я улыбнулась в подушку. Абсурд нашей совместной жизни был настолько монументальным, настолько монолитным, что с ним уже невозможно было бороться доступными методами. Его можно было только регулярно редактировать, вычищая мелкие опечатки и оставляя суть.
    — Ладно, — сказала я, натягивая теплое одеяло до самого подбородка. — Завтра исправим. Завтра все буквы «е» обязательно вернутся в свои семьи, к своим маленьким точечкам. А сейчас спи. Твой внутренний Розенталь смертельно утомлен. Ему нужен ребрендинг.
    — Он не утомлен, — проворчал Илья, с негромким щелчком закрывая ноутбук. — Он просто взял тактическую паузу для накопления критической массы раздражения. Спокойной ночи, Света.
    — Спокойной ночи, корректор.
    Экран наконец погас. Комната мгновенно погрузилась в полную, абсолютную, глухую темноту, в которой больше не существовало ни знаков препинания, ни синтаксических ошибок, ни лживых маркетинговых уловок для продажи мыла. Были только два человека. Два взрослых, глупых человека, которые умудрялись любить друг друга. Даже через дефис. Даже с ошибками в первом издании.
   
    Суббота началась с того, что к нам без объявления войны приехала Светина мама. Тамара Степановна. Женщина, при взгляде на которую хочется немедленно встать по стойке «смирно» и доложить формулу площади усеченного конуса. Она бывший преподаватель начертательной геометрии, и мир для нее — это система жестких проекций, где нет места таким глупостям, как человеческие чувства или, упаси бог, копирайтинг.
    Она вошла в прихожую, критически осмотрела вешалку и легким, выверенным движением указательного пальца провела по верхней полке для обуви.
    — Света, — произнесла Тамара Степановна голосом, от которого у меня обычно начинает подергиваться левое веко. — У вас здесь пыль. Причем лежит она неравномерно, с явным градиентом в сторону левого угла. Вы что, обувь ставите исключительно по диагонали?
    Света, стоявшая у плиты с чайником, замерла. Я спиной почувствовал, как у нее внутри начинает натягиваться струна. Та самая, которая обычно лопается с громким кухонным скандалом.
    — Мама, — Света повернулась, натянув на лицо улыбку продавца пылесосов. — Это не грязь. Это патина. Она подчеркивает аутентичный, винтажный характер нашей прихожей. Сейчас все дизайнеры так делают, это тренд.
    — Патина бывает на бронзе XVII века, — отрезала теща, проходя в комнату и усаживаясь на единственный стул с прямой спинкой. — А на дешевом ДСП это называется неряшливостью. Илья, почему ты молчишь? Ты же работаешь с печатным словом, ты должен ценить точность дефиниций. Почему в твоем доме патина путается с грязью?
    Я открыл было рот, чтобы вежливо заметить, что моя юрисдикция распространяется только на тексты издательства «Слово», но вовремя понял: любое устное заявление в присутствии Тамары Степановны автоматически превращается в признание вины. Я молча достал телефон.
    Илья: «Света, твоя мать применила ко мне метод проекций. Она смотрит на меня так, будто я — неправильно начерченный многогранник, у которого не сходятся ребра. Сделай что-нибудь, пока она не заставила меня протирать плинтусы со штангенциркулем».
    Света: «Терпи, Илья. Она проверяет нашу несущую способность. Просто подливай ей чай и ни в коем случае не говори, что этот чай — из пакетиков. Если она узнает, что мы пьем пыль индийских дорог вместо листового целонского, она лишит нас наследства. Которого у нас и так нет».
    Илья: «Я налил ей эрл грей. Но мне кажется, она способна определить сорт чая по звуку струи, падающей в чашку. У нее слишком высокий уровень контроля за этой реальностью».
    Тамара Степановна между тем взяла чашку, сделала крошечный, почти микроскопический глоток и посмотрела на меня поверх своих прямоугольных очков.
    — Илья, я заметила, что у тебя в последнее время дергается глаз. Это от компьютера. Или от нечистой совести. Как продвигается твоя работа над словарем синонимов? Надеюсь, вы не включаете туда этот ужасный уличный сленг, который Света использует в своих... как это называется... лонгридах?
    — Ну что вы, Тамара Степановна, — я заставил себя улыбнуться. — Мы стоим на страже нормы. Сленг — это пена. Она сойдет, а Розенталь останется.
    Теща удовлетворенно кивнула, и это было похоже на одобрение плана по ликвидации безграмотности в отдельно взятом районе. Света на кухне громко загремела ложками, явно выражая свое несогласие с нашей консервативной коалицией, но вслух ничего не сказала. В нашей семье тишина иногда звучит громче, чем капслок в рабочем чате.
   
    Когда Тамара Степановна наконец ушла, оставив после себя запах лавандового парфюма и легкое ощущение выжженной земли, мы со Светой обессиленно рухнули на диван.
    — Знаешь, — нарушила тишину Света, глядя в потолок. — Мне иногда кажется, что моя мама — это черновик, который забыли отредактировать перед публикацией. Из нее просто забыли вырезать лишнюю жесткость.
    — Твоя мама — это факсимиле советского учебника по логике, — отозвался я. — Ее невозможно отредактировать. Можно только принять как исторический документ. Смириться и убрать на дальнюю полку.
    Света повернулась ко мне. Ее лицо в полумраке выглядело на удивление мягким. Без привычной маски иронии, без этого вечного копирайтерского прищура, которым она оценивает мир на предмет кликабельности.
    — Илья.
    — А?
    — А если бы мы не были филологами? Ну вот представь. Если бы я была, скажем, инженером по технике безопасности, а ты — водителем асфальтоукладчика. О чем бы мы разговаривали?
    Я задумался. Представил себе эту картину. Я, в оранжевом жилете, сурово смотрю на свежий асфальт. Она, с рацией, проверяет каску.
    — Мы бы все равно ругались, Света. Только вместо «ты нарушила логику повествования» я бы говорил: «ты положила щебень не той фракции, дура». Суть бы не изменилась. Меняется только терминология. Наша проблема не в филологии. Наша проблема в том, что мы оба слишком сильно хотим, чтобы мир соответствовал нашим личным инструкциям.
    Света промолчала. Это была долгая, тяжелая пауза. Из тех, которые в хорошей литературе предвещают либо катарсис, либо разрыв контракта.
    Она достала телефон.
    Света: «А асфальтоукладчик — это красивая метафора. Ты действительно иногда движешься по моим текстам как тяжелая техника. Закатываешь в асфальт все мои живые мысли, все мои милые глупости, оставляя после себя идеальную, серую, мертвую поверхность».
    Илья: «Эта поверхность безопасна для движения, Света. По ней могут ездить другие люди — твои читатели. Если на дороге будут ямы из твоих "милых глупостей", они просто разобьют свои ментальные подвески. Я — твоя служба дорожного надзора».
    Света: «Спасибо, конечно. Но иногда мне хочется сойти с этой трассы и побегать по грязи. Босиком. И без знаков препинания».
    Я посмотрел на нее. Она уже закрыла глаза. Телефон выпал из ее руки и уткнулся экраном в диванную подушку. Она уснула. Так быстро, как умеют засыпать только люди, которые за день выжимают из своего мозга последние капли ради очередного рекламного текста.
    Потом я аккуратно взял ее телефон, выключил экран и положил на столик. Потом укрыл ее пледом. Плед был флисовый, ярко-зеленый, совершенно дурацкого цвета, который никак не сочетался с нашими серыми обоями. Но он был теплым.
    Затем сел за свой рабочий стол, включил настольную лампу и открыл файл с ее новым текстом. Текст назывался «Как обрести внутренний покой за три шага».
    Я вздохнул, взял виртуальный красный карандаш и начал править. В первом же предложении Света умудрилась поставить три запятые там, где нужна была одна точка с запятой. Монументальная, гордая точка с запятой — знак того, что мысль еще не закончена, но автору уже нужно перевести дух.
    Прямо как нам.