Кабачки
Я работаю корректором.
Звучит скучно, да? Но на самом деле это власть. Не та, про которую пишут в учебниках, а другая — тихая, бюрократическая, но от этого не менее реальная. Я сижу в глянцевом издании, читаю тексты про «лучшие рестораны Москвы» и «десять способов быть счастливой». И вычеркиваю ошибки.
Запятые не там. Тире вместо дефиса. «Зделать» вместо «сделать». «Ихний» вместо «их». Люди пишут, как бог на душу положит, а я привожу их тексты к единому знаменателю. К порядку.
Я люблю свою работу. Правда. В ней есть логика. Есть правила. Есть четкое понимание: вот так — правильно, а вот так — нет. В жизни такого нет.
В жизни — сплошные ошибки. Бывший муж — ошибка. Второй бывший — тоже ошибка, хотя я до сих пор не помню, как его звали, а вспоминать не хочу. Гонорары, которые не растут уже три года, — ошибка редакции, но редакция считает, что это рынок. Диета на сельдерее, которую я пробовала в прошлом году, — ошибка глянцевого журнала, где написали, что это «путь к стройности». Я вычеркнула бы и диету, и сельдерей, и весь этот текст, но жизнь — не рукопись. В ней нельзя поставить запятую и успокоиться.
Конец августа.
Время кабачкового террора.
На кухне, на подоконнике, под столом — везде лежат они. Огромные, пузатые, зеленые. Подаренные мамой («Настя, у нас урожай, возьми, пожалуйста, я не знаю, куда их девать»). Подаренные свекровью («Настюша, я знаю, ты не ешь кабачки, но эти особенные, с грядки, без химии»). Подаренные консьержкой («Настя, у меня дача, кабачков — вагон, ты же любишь готовить?»).
Я не люблю готовить.
Я люблю править тексты.
Кабачки лежат. Смотрят на меня. Я смотрю на них. Мы молчим.
— Что с вами делать? — спрашиваю я вслух.
Они молчат.
Я знаю рецепты. Тысячу рецептов. «Кабачки по-корейски», «кабачки, запеченные с сыром», «кабачки, фаршированные мясом», «кабачковая икра», «кабачковые оладьи». Журнал, в котором я работаю, печатал эти рецепты каждый август. Я правила их. Ставила запятые. Проверяла грамматику. Но ни разу не готовила.
Потому что кабачок — это овощ. А овощи требуют времени. А времени у меня нет.
Я сижу на кухне. Пью чай. Кабачки лежат. Я смотрю на них. Один — особенно огромный, пузатый, с неровной кожурой. Он похож на что-то. На что? На меня, наверное. Нелепый, не вписывающийся ни в одну форму для запекания.
Я беру его.
— Слушай, — говорю. — Я не буду тебя жарить.
Кабачок молчит.
— Я не буду делать из тебя икру. Не буду солить. Не буду мариновать. Я буду... писать.
Я беру маркер — черный, толстый, который остался с прошлого корпоратива, где мы подписывали бейджики. И начинаю писать.
«Бывший муж — козел. Не потому что ушел. А потому что ушел к моей подруге. И даже не извинился. Хотя нет, извинился. Сказал: "Извини, так сложилось". А как сложилось? Ты сложил. Своими руками».
Кабачок молчит. Не спорит. Не говорит: «Настя, ты слишком эмоциональна». Не говорит: «Надо быть выше этого». Он просто принимает. Потому что он — кабачок. У него нет редакционной политики.
Я пишу дальше.
«Гонорары. Три года не растут. Я правлю тексты про рестораны, где одна тарелка пасты стоит как мой недельный бюджет. А мне платят копейки. Почему? Потому что я корректор. Я на нижней ступеньке. Без меня текст — мусор. Но без текста я — никто. Так говорит редакция. А я молчу».
Кабачок молчит. Я пишу.
«Диета на сельдерее. Кто это придумал? Кто написал, что это полезно? Я ела сельдерей три дня. На четвертый у меня начались боли в животе. На пятый я плюнула и купила пиццу. А потом прочитала статью, где говорилось, что сельдерей — это почти вода, и похудеть на нем невозможно. Я правила эту статью. Поставила запятые. Ничего не вычеркнула. Потому что это не моя работа — менять смысл. Моя работа — проверять орфографию».
Я смотрю на кабачок. Он исписан. Сверху донизу. Черные буквы на зеленой кожуре. Смешно. Нелепо. Но честно.
Я ставлю кабачок на стол. Любуюсь.
В дверь звонят.
Я открываю. Баба Галя. Соседка. Ей под восемьдесят. Она носит халат с цветочками и тапочки на босу ногу. Она всегда приходит без предупреждения. И всегда — за солью.
— Настя, — говорит она. — У тебя соль есть? Моя кончилась.
— Есть, — говорю. — Заходи.
Она заходит. Проходит на кухню. И замирает.
— Это что? — спрашивает, показывая на кабачок.
— Кабачок, — говорю.
— А что на нем написано?
— Мои мысли.
Баба Галя подходит ближе. Щурится. Потом достает очки — огромные, в роговой оправе, похожие на два иллюминатора. Надевает. Читает.
— «Бывший муж — козел», — говорит вслух. — Это ты про Сережу?
— Про него, — говорю.
— А что, правильно, — говорит она. — Козел. Я всегда говорила. Но ты не слушала.
Она читает дальше.
— «Гонорары. Три года не растут». Это про работу?
— Про работу.
— А ты просила прибавку?
— Нет.
— А зря, — говорит баба Галя. — Не просишь — не дают. Это закон жизни. Как в огороде: не польешь — не вырастет.
Она читает про сельдерей.
— «Диета на сельдерее». А что такое сельдерей? — спрашивает.
— Это такая зелень. Ее едят, чтобы похудеть.
— И что, помогает?
— Нет, — говорю. — Только живот болит.
— Ну и не ешь, — говорит баба Галя. — Ешь нормальную еду. Кабачки, например. Жареные. Со сметаной.
— Я ненавижу кабачки, — говорю.
— А я люблю, — говорит баба Галя. — Вот этот, например, — она показывает на исписанный кабачок, — я бы с удовольствием съела. С чесноком. Но жалко. На нем же твоя душа написана.
— Не душа, — говорю. — Мысли.
— А это одно и то же, — говорит баба Галя. — Душа — она и есть мысли. Только невысказанные.
Она берет соль. Идет к выходу. У двери останавливается.
— Настя, — говорит. — Ты его не мучай. Кабачок — он как мужчина. Либо ты его принимаешь со всеми семечками, либо выбрасываешь, пока не заплесневел. А писать на нем... Ну ладно, пиши. Хоть какая-то польза от него, кроме клетчатки.
Дверь закрывается. Я остаюсь с кабачком.
На следующий день мама приносит еще пять кабачков.
— Настя, у нас урожай, — говорит. — Я не знаю, куда их девать.
— Оставь, — говорю.
Мама удивлена. Я обычно отказываюсь.
— Ты что, решила готовить? — спрашивает.
— Да, — говорю. — Буду. Что-то новое.
Мама уходит. Я беру маркер. И начинаю писать на втором кабачке.
«Мама. Я люблю тебя. Но перестань приносить кабачки. У меня уже нет места. И нет сил их готовить. Я не твоя дача. Я твоя дочь».
Пишу. Смотрю. Красиво. Честно.
Третий кабачок.
«Редакция. Вы меня не цените. Я правлю ваши ошибки каждый день. Вы платите мне копейки. Я знаю, что журнал — это бизнес. Но бизнес не значит, что можно не уважать людей».
Четвертый кабачок.
«Сельдерей. Ты мне не нравишься. Ты пахнешь петрушкой, но хуже. Ты хрустишь, но безвкусно. Ты зеленый, но не красивый. Я не буду тебя есть. Даже если это модно».
Пятый кабачок.
«Соседи сверху. Я слышу, как вы ссоритесь каждую ночь. Мне жаль вас. Но я не хочу этого слышать. Пожалуйста, почините свой пол. Или разводитесь. Но тихо».
Кабачки кончаются. Я смотрю на них. Пять штук. Четыре мысли. Четыре маленьких исповедей.
Через два дня баба Галя приходит снова. На этот раз — с пирогом.
— Настя, — говорит. — Я испекла. С капустой. Не с кабачками. Не бойся.
— Спасибо, — говорю.
Она заходит на кухню. Видит новые кабачки.
— Ого, — говорит. — Пять штук. Это ты что, колонку в газету решила написать?
— Что-то вроде, — говорю.
Она надевает очки. Читает.
— «Мама. Я люблю тебя. Но перестань приносить кабачки». — она качает головой. — Правильно. Я твоей маме сто раз говорила: не таскай ты Насте эти кабачки. У нее жизнь, а не огород.
— Она не слушает, — говорю.
— А ты напиши ей на кабачке, — говорит баба Галя. — Пусть прочитает.
— Я написала, — говорю. — На этом.
— А она видела?
— Нет.
— А надо, — говорит баба Галя. — Положи на видное место. Когда придет — увидит.
Она читает дальше.
— «Редакция. Вы меня не цените». Это хорошо. Правильно. А ты им покажешь?
— Нет, — говорю. — Они уволят.
— А ты сфотографируй, — говорит баба Галя. — Пошли им на почту. Анонимно.
— Они догадаются, — говорю.
— А пусть догадаются, — говорит баба Галя. — Может, задумаются.
Она читает про сельдерей.
— «Сельдерей. Ты мне не нравишься». Я тоже его не люблю, — говорит. — На вкус — как трава. А на вид — как петрушка-переросток. Не понимаю, что в нем нашли.
Она читает про соседей.
— «Соседи сверху. Я слышу, как вы ссоритесь каждую ночь». А ты знаешь, — говорит баба Галя. — Они разводятся. Я вчера встретила его в лифте. Он сказал, что съезжает. Так что, может, скоро станет тихо.
— Жаль, — говорю.
— Чего жаль? — удивляется баба Галя.
— Жаль, что не смогли договориться, — говорю.
— А ты смогла? — спрашивает баба Галя.
— С кем?
— С собой, — говорит она.
Я молчу.
— Вот то-то, — говорит баба Галя. — Ты на кабачках пишешь, а в себе молчишь. А надо наоборот. В себе разобраться, а кабачки — их можно и съесть.
Она уходит. Я остаюсь с кабачками.
На следующий день приходит дочка. Ее зовут Настя — как меня. Она студентка. Живет отдельно. Приходит редко.
— Мам, привет, — говорит.
— Привет, — говорю.
— Что у тебя на кухне? — спрашивает, заглядывая.
— Кабачки, — говорю.
— Я вижу, что кабачки. А почему на них написано?
— Это мои мысли, — говорю.
— Мысли? На кабачках? — она смеется.
— Смейся-смейся, — говорю. — Зато честно.
Дочка подходит. Читает.
— «Бывший муж — козел». Это про папу?
— Про него, — говорю.
— Он и правда козел, — говорит дочка. — Я с ним не разговариваю.
— Знаю, — говорю.
— «Гонорары. Три года не растут». Мам, а ты не хочешь сменить работу?
— Хочу, — говорю. — Но не знаю, на кого.
— На кого угодно, — говорит дочка. — Ты же корректор. Ты можешь работать в любом издательстве.
— Могу, — говорю. — Но везде платят мало.
— Тогда проси прибавку, — говорит дочка.
— Баба Галя тоже так сказала, — говорю.
— Баба Галя умная, — говорит дочка. — Слушай бабу Галю.
Она читает про сельдерей.
— «Сельдерей. Ты мне не нравишься». Мам, ты и правда его не любишь?
— Ненавижу, — говорю.
— А зачем ты его ела?
— Журнал сказал, что это полезно, — говорю.
— Мам, ты серьезно? — дочка смотрит на меня. — Ты слушаешь журнал?
— Я работаю в журнале, — говорю. — Я обязана в него верить.
— Не обязана, — говорит дочка. — Ты обязана вычитать ошибки. А верить — нет.
Она читает последний кабачок. Тот, который я надписала первым.
— «Бывший муж — козел». Это уже было, — говорит. — А что нового?
— Нового нет, — говорю. — Я уже все сказала.
— Тогда зачем ты это хранишь? — спрашивает дочка.
— Не знаю, — говорю. — На память?
— Мам, это кабачок. Он испортится.
— Знаю, — говорю. — Но выбросить жалко.
Дочка вздыхает. Берет кабачок. Смотрит на него.
— Мам, — говорит. — А можно я себе возьму?
— Зачем? — удивляюсь.
— На память, — говорит она. — О твоих мыслях.
Я смотрю на нее. Она улыбается. Я улыбаюсь.
— Бери, — говорю.
Она берет кабачок. Тот, про бывшего мужа. Уходит.
Через неделю кабачки начинают портиться.
Первый — тот, про маму. Покрылся пятнами. Я смотрю на него. Потом на маму. Она сидит на кухне, пьет чай.
— Мам, — говорю. — Ты читала, что там написано?
— Читала, — говорит она. — Я в тот же день прочитала. Ты думала, я не замечу?
— И как? — спрашиваю.
— Ты права, — говорит мама. — Я перестану приносить кабачки. Но только если ты пообещаешь, что будешь нормально есть.
— Обещаю, — говорю.
— А что ты будешь есть? — спрашивает мама.
— Не знаю, — говорю. — Придумаю.
Второй кабачок — про редакцию. Я сфотографировала его, отправила на анонимную почту. Через два дня мне пришло письмо: «Настя, это вы? Давайте поговорим». Я не ответила. Потом позвали на беседу. Предложили прибавку. Небольшую. Но прибавку.
— Это вы написали на кабачке? — спросил главный редактор.
— Нет, — сказала я. — Это кто-то другой.
— Я знаю, что вы, — сказал он. — Это ваш почерк.
Я покраснела. Но прибавку взяла.
Третий кабачок — про сельдерей. Я выбросила его. Вместе с сельдереем, который лежал в холодильнике. Никто не заметил.
Четвертый — про соседей. Я оставила его на лестничной клетке. У их двери. Через день они постучали. Принесли шоколадку. Сказали: «Извините, что шумели. Мы разводимся. Но шуметь больше не будем».
— Вы это написали? — спросила женщина.
— Нет, — сказала я.
— А кто?
— Не знаю, — сказала я. — Может, кабачок.
Пятый кабачок — тот, про бывшего мужа. Я отдала дочке. Она поставила его на полку в своей комнате. Через три дня он испортился. Она выбросила. Но запомнила.
Я сижу на кухне. Пью чай. Кабачков больше нет. Мама перестала приносить. Свекровь тоже — я ей позвонила, сказала: «Спасибо, но не надо». Консьержка обиделась. Но я переживу.
Я думаю о том, что сказала баба Галя. «Ты на кабачках пишешь, а в себе молчишь. А надо наоборот».
Я беру тетрадку. Чистую. Начинаю писать. Не на кабачке. На бумаге.
«Я — Настя. Мне 41 год. Я корректор. Я люблю свою работу, но ненавижу свой журнал. Я боюсь перемен. Я боюсь одиночества. Я боюсь, что ничего не изменится. Я боюсь, что изменится. Я хочу научиться говорить правду. Не на кабачках. В лицо».
Я закрываю тетрадку. Прячу в ящик стола.
На следующий день приходит баба Галя. С пирогом. На этот раз — с яблоками.
— Настя, — говорит. — У тебя кабачки кончились?
— Кончились, — говорю.
— А мысли? — спрашивает.
— Мысли остались, — говорю.
— Куда ты их теперь пишешь? — спрашивает баба Галя.
— В тетрадку, — говорю.
— А кабачки?
— Кабачки я жарю. Со сметаной.
— Вот и правильно, — говорит баба Галя. — Кабачки для еды. А мысли — для бумаги. И для людей.
Она уходит. Я смотрю на пустую кухню.
Звоню дочке.
— Настя, — говорю. — Ты помнишь тот кабачок?
— Какой? — спрашивает.
— Который я тебе дала.
— А, — говорит. — Помню. Он испортился.
— А что там было написано? — спрашиваю.
— Про папу, — говорит. — Что он козел.
— Ты с ним не разговариваешь до сих пор?
— Нет, — говорит. — А ты?
— Тоже нет, — говорю.
— Ну и правильно, — говорит дочка. — Кабачки не врут.
Я смеюсь. Она смеется. Мы говорим еще полчаса. Про учебу, про работу, про погоду. Не про кабачки. Не про мысли. Просто — про жизнь.
Вечером идет дождь. Я сижу у окна. Смотрю на улицу. Мир кажется чистым. Как исправленная рукопись. Но не потому, что я вычеркнула ошибки. А потому, что я наконец-то написала правду.
Не на кабачке.
В себе.