Хроники заката

    Знаете, пятьдесят лет — это не возраст. Это, скорее, юридический статус, который твое тело приобретает в одностороннем порядке, даже не удосужившись прислать тебе уведомление на Госуслугах. Ты просыпаешься утром. Птицы за окном поют какую-то свою, птичью чепуху. Солнце падает на ковер ровно под тем же углом, что и пятнадцать лет назад. Ты полон планов, амбиций и легкого, едва заметного высокомерия по отношению к тридцатилетним, которые все еще переживают из-за кризиса среднего возраста. Ты-то его уже проскочил. Ты мудр. Ты спокоен.
    А потом ты пытаешься опустить ноги с кровати.
    И вот тут начинается самое интересное. Процесс, который раньше занимал примерно ноль целых две десятых секунды и происходил на полном автопилоте, вдруг превращается в сложнейшую логистическую операцию, требующую согласования с тремя министерствами внутри твоего собственного организма. Левая пятка посылает запрос в поясничный отдел. Поясничный отдел временно недоступен, там идут технические работы. Правое колено заявляет, что оно вообще не подписывалось на вертикальное положение в столь ранний час — на часах, к слову, половина десятого утра, суббота.
    Я лежал и смотрел в потолок. Потолок был безупречно белым. Мое существование — нет.
    — Ты встаешь? — голос из ниоткуда прозвучал тихо, но в нем отчетливо слышался металл. Тот самый металл, из которого отливают рельсы для поездов, идущих в Сибирь.
    — Я в процессе, — ответил я.
    — Ты лежишь как бревно.
    — Я аккумулирую кинетическую энергию.
    Для того чтобы просто сесть, мне пришлось задействовать технику, которую я подсмотрел в документалке про переворачивание выбросившихся на берег китов. Сначала нужно немного раскачать туловище. Потом — резкий, но осторожный толчок локтем в матрас. Матрас, разумеется, ответил глубоким, понимающим вздохом. Когда мои ступни наконец коснулись паркета, в левом суставе что-то щелкнуло. Звук был сухой, отчетливый, похожий на то, как ломается сухая ветка под ногой неосторожного партизана.
    Мир вокруг меня официально признал: осень наступила не в календаре, она наступила в моем левом мениске.
    Вообще, человеческий организм после пятидесяти начинает напоминать старый британский коттедж, купленный по дешевке у разорившегося лорда. Снаружи — плющ, благородный фасад, вековые традиции и легкий флер аристократизма. Внутри — проводка искрит при каждом включении чайника, из подвала несет сыростью, а на чердаке поселились летучие мыши с явными признаками маниакально-депрессивного психоза. И ты ничего не можешь с этим сделать, потому что этот коттедж внесен в список архитектурного наследия, и перестраивать его запрещено законом. Остается только подставлять тазики под протекающую крышу и делать вид, что так и задумано.
    Я побрел на кухню. Моя походка в этот момент напоминала движения зомби, который не только хочет съесть чужие мозги, но и сильно переживает за свои собственные суставы. На кухонном столе лежал листок. На листке рукой жены было написано: «Купить хлеб, молоко, не умирать до вторника, во вторник приедет мама».
    План на день выглядел масштабно. Особенно третья его часть.
    Каждый шаг отзывался в голове легким эхом. Знаете, это такое специфическое ощущение, когда ты понимаешь, что твоя черепная коробка — это больше не вместилище гениальных мыслей и искрометных шуток, а просто пустой резонирующий ящик, в котором одиноко болтается остаток здравого смысла. Как горошина в жестяной банке. Ты поворачиваешь голову вправо — горошина катится вправо с сухим стуком. Ты поворачиваешь влево — она застревает где-то в районе левого уха.
    Я налил себе кофе. Раньше кофе был топливом. Теперь это — повод для серьезного разговора с собственной поджелудочной.
    Кухня была залита утренним светом, который безжалостно подчеркивал пыль на телевизоре и полное отсутствие иллюзий в моей голове. Я посмотрел на чашку. Черный, крепкий, без сахара. Как моя экзистенциальная тоска. Сделал глоток. Сердце внутри грудной клетки тут же сделало три быстрых, панических кувырка, словно испуганная белка, которой в дупло подбросили петарду, а потом затихло, делая вид, что оно вообще ни при чем и просто проходило мимо.
    — Ну и зачем? — спросил я у своего левого предсердия.
    Оно не ответило. Оно затаилось.
    В этот момент в дверь позвонили. Это был курьер. Молодой парень, лет двадцати двух, с лицом человека, который никогда в жизни не слышал слова «остеохондроз» и искренне считает, что суставы нужны только для того, чтобы ими хрустеть ради забавы. Он протянул мне пакет с какими-то вещами, которые жена заказала в интернете. Я посмотрел на него сверху вниз — точнее, попытался, но шею заклинило, поэтому мне пришлось повернуться всем корпусом, как старому советскому танку «Т-34».
    — Хорошего дня! — бодро сказал этот щегол и прыгнул через три ступеньки вниз.
    — Сволочь, — тихо, без злобы, скорее с глубоким уважением произнес я вслед.
    Прыгать через три ступеньки. Подумать только. Я сейчас даже на одну ступеньку наступаю с таким выражением лица, словно проверяю надежность подвесного моста над пропастью в Андах. Сначала аккуратное прощупывание носком. Затем — перенос веса, сопровождающийся легким зажмуриванием глаз. И только потом — финальный выдох, если конструкция выдержала и не раздался подозрительный хруст.
    Я вернулся в комнату, сел на диван и понял, что этот день уже отнял у меня слишком много сил. Нужно было принять стратегическое решение: либо начать что-то делать, либо продолжить старение в комфортных условиях. Я выбрал второе. Диван принял меня с распростертыми объятиями, издав точно такой же хруст, как и мое колено. Мы нашли друг друга. Два старых, потрепанных жизнью объекта недвижимости, мечтающих только об одном — чтобы их оставили в покое.
   
    Примерно через неделю случилось то, что окончательно разрушило мою веру в собственное бессмертие. Я потерял способность читать состав освежителя воздуха в туалете.
    Раньше это было моим любимым развлечением. Ты сидишь, созерцаешь вечность, а заодно узнаешь, что в баллоне содержатся пропан, бутан и некий таинственный «лимонен», который должен превратить твою уборную в цветущий цитрусовый сад, но на деле лишь придает ей стойкий аромат химической катастрофы на парфюмерной фабрике. И вот я держу баллон. Расстояние — тридцать сантиметров. Буквы плывут. Они похожи на пьяных муравьев, которые пытаются выстроиться в кадриль, но постоянно падают друг на друга.
    Я отодвинул баллон на расстояние вытянутой руки. Муравьи стали чуть трезвее, но читать все равно отказывались.
    — Что ты там делаешь так долго? — донеслось из-за двери. — Ты там роман пишешь?
    — Я изучаю матчасть, — крикнул я в ответ, отчаянно прищуриваясь и пытаясь поймать фокус, как старый фотоаппарат «Зенит» в руках первоклассника. — Похоже, у нас закончился лимонен.
    — У нас закончилась твоя молодость. Купи очки.
    Визит к офтальмологу я откладывал так долго, как только мог. Мне казалось, что надеть очки — это все равно что добровольно нацепить на себя табличку с надписью: «Все, ребята, я спекся, несите кефир». Но когда я вместо номера автобуса начал видеть просто размытое желтое пятно, напоминающее пикачу, попавшего под газонокосилку, стало понятно — пора.
    Клиника микрохирургии глаза встретила меня пугающим стерильным уютом. Вокруг бродили люди в одинаковых халатах, и у всех были такие проницательные глаза, словно они видели меня насквозь — вместе со всеми моими скрытыми грехами и недоеденной вчера ночью колбасой.
    Меня усадили в кресло перед огромным серым агрегатом. Врач — женщина с прической цвета мокрого асфальта и каменным выражением лица — приказала мне прижаться лбом к пластиковой перекладине.
    — Смотрите вглубь, — сказала она. — Там будет маленький домик в поле. Видите домик?
    — Вижу, — соврал я. Там было какое-то мутное пятно, напоминающее сарай, который подожгли хулиганы. — Он кажется заброшенным.
    — Не умничайте. Сейчас будет вспышка воздуха. Не моргать.
    Пшик. Это было подло. Прямо в зрачок выстрелила струя сжатого кислорода. Мой мозг моментально решил, что нас атакуют инопланетяне, и попытался катапультироваться через затылок. Я отпрянул, ударившись затылком о стену. Врач даже не вздрогнула. Видимо, такие слабонервные пятидесятилетние хмыри приходят к ней пачками каждые пятнадцать минут.
    — Нормально, — сухо резюмировала она, что-то записывая в карточку. — Внутриглазное давление в норме. Теперь буквы.
    На стене зажглась знакомая с детства доска. ШБ. МНК. Это я помнил. Это была классика. Но ниже начался сущий кошмар. Строчки уменьшались с какой-то садистской прогрессией. На уровне шестой строки буквы превратились в клинопись древних шумеров. На уровне восьмой — в нанотехнологии.
    — Читайте, — скомандовала женщина-асфальт.
    — Ну... — я прищурился так, что левый глаз практически ушел внутрь черепа. — Там, кажется, буква «Ы». Или это круг? Возможно, это профиль Карла Маркса в молодости.
    — Там цифра четыре, — вздохнула врач. — У вас пресбиопия, молодой человек. Возрастное уплотнение хрусталика.
    — «Молодой человек» звучит как издевательство в данном контексте, — заметил я.
    — Это медицинский термин для тех, кто еще не получает пенсию, но уже не может разглядеть собственный пупок. Вот вам рецепт. Плюс полтора. Для чтения и работы за компьютером. Вдаль пока можете смотреть так. Все равно там ничего интересного.
    Рецепт был выписан с такой небрежностью, словно это был смертный приговор, который лень заполнять по всей форме.
    Салон оптики находился тут же, за углом. Выбор оправы — это отдельный вид психологической пытки для мужчины, который все еще считает себя слегка рок-н-ролльщиком. Все эти тонкие металлические дужки делали меня похожим на серийного убийцу из немецких детективов семидесятых годов. Толстые пластиковые — на хипстера, который передержал в аренде свой самокат и теперь вынужден продавать почку, чтобы расплатиться.
    Я выбрал что-то среднее. Оправу цвета «сдержанный антрацит». Продавец — девушка с таким количеством пирсинга на лице, что ее можно было использовать вместо магнита для скрепок — посмотрела на меня с легким сочувствием.
    — Вам идет, — сказала она. — Делает лицо более... интеллектуальным.
    — Вы хотите сказать — старым? — уточнил я.
    — Я хочу сказать — солидным.
    Когда через три дня я забрал готовый заказ и надел их дома, мир совершил резкий, пугающий кульбит. Я посмотрел на экран телефона. Матерь божья. Оказывается, буквы на экране были четкими. Они не были размытыми облаками. Я зашел в ванную, посмотрел в зеркало и тут же захотел снять очки обратно.
    Вместо привычного, слегка затуманенного образа приятного мужчины «слегка за тридцать» на меня смотрел человек, у которого под глазами залегли тени, способные укрыть от солнца небольшую африканскую деревню. Каждая пора на носу заявляла о своем существовании с наглостью обманутого дольщика. А седина на висках оказалась не благородным серебром, а банальной, жесткой проволокой, которую кто-то вкрутил в мою голову, пока я спал.
    — Ну как? — жена заглянула в ванную.
    — Это ужасно, — сказал я, бережно снимая очки и пряча их в футляр, который захлопнулся со звуком маленького гробика. — Я вижу слишком много правды. Этот мир не достоин такой четкости.
    — Привыкай, интеллигент, — хмыкнула она. — Зато теперь ты сможешь сам заполнять квитанции за квартиру. Без лупы.
    Я сел на диван. В руке был футляр. На носу — легкое ощущение тяжести от дужек. Я чувствовал себя человеком, который только что подписал акт о безоговорочной капитуляции, но ему за это разрешили оставить при себе карманные часы и парадную саблю.
   
    Но очки и колено были лишь прелюдией. Настоящий оркестр с литаврами и медными трубами ждал меня в кабинете кардиолога.
    Все началось с того, что мое сердце решило сменить ритм-секцию. Раньше оно работало как старый советский холодильник «ЗИЛ» — ровно, глухо, с легким депрессивным гулом, который замечаешь только тогда, когда он прекращается. Но в один из вечеров, когда я мирно доедал третью котлету (абсолютно лишнюю, как выяснилось позже), внутри грудной клетки произошел странный сбой.
    Тук... Тук... Тук... Хлобысь.
    Именно так. Хлобысь. Словно внутри меня сидел маленький, злой гном, который внезапно проснулся, понял, что опаздывает на работу, и со всей дури пнул изнутри по ребрам. Я замер с вилкой в руке. Воздух в легких мгновенно превратился в густой кисель. Я сделал медленный вдох. Гном затих. Потом снова — Хлобысь.
    — Ты чего? — спросила жена, заметив, что я бледнею со скоростью свежевыстиранной простыни.
    — Кажется, у меня там переворот, — выдохнул я. — В районе левого желудочка. Оппозиция требует отставки правительства.
    — Ложись. Я вызываю скорую.
    — Не надо скорую, — прохрипел я, потому что перспектива ехать в больницу в пижаме с уточками пугала меня больше, чем мгновенная остановка сердца. — Само пройдет. Это от котлет.
    Не прошло. Ночью гном устроил внутри меня полноценный рок-фестиваль с элементами авангардного джаза. Ритм сбивался, затихал, взрывался серией мелких, панических ударов, а потом замирал на секунду, заставляя меня судорожно проверять пульс на шее. Проверять пульс на шее после пятидесяти — это вообще национальный вид спорта. Ты прижимаешь два пальца к сонной артерии с таким лицом, словно ты — сапер, который пытается на слух определить, какой провод резать — синий или красный.
    Утром я стоял в очереди в поликлинике. Очередь к кардиологу — это особое место. Здесь не спорят о политике и не обсуждают цены на бензин. Здесь царит глубокая, мистическая тишина, прерываемая лишь шуршанием тонометров и тяжелыми вздохами людей, которые помнят Хрущева. Я среди них выглядел как нелепый прогульщик, который перепутал кабинеты и вместо лекции по квантовой физике пришел на собрание анонимных любителей валидола.
    Наконец меня вызвали. Доктор — мужчина с лицом римского сенатора, утомленного бесконечными заговорами, и фамилией на бланке «А. Г. Бронштейн» — посмотрел на меня поверх своих очков (которые, конечно же, были куда толще моих).
    — На что жалуемся, молодой человек? — спросил он голосом, в котором сквозило бесконечное, вековое равнодушие к чужим страданиям.
    — Сердце, — сказал я. — Оно делает «хлобысь».
    — Хлобысь? — Бронштейн слегка оживился. — Это поэтично. Обычно говорят «колет», «жмет» или «прыгает как лягушка». А у вас, значит, «хлобысь». Ну давайте послушаем ваш «хлобысь».
    Мне приказали раздеться по пояс. В кабинете было прохладно. Я стоял перед доктором, чувствуя себя абсолютно беззащитным, со своей легкой пятидесятилетней складкой на животе, которую я политкорректно называл «авторитетом», и бледной кожей, не видевшей солнца со времен последнего отпуска в Турции.
    Бронштейн достал стетоскоп. Холодный кругляк прижался к моей груди. Я вздрогнул.
    — Дышите. Не дышите. Повернитесь. Не дышите. Снова дышите. Что ж вы так пыхтите, как паровоз «Иосиф Сталин»? — заметил доктор, отстраняясь. — Сердце как сердце. Стучит. Иногда, правда, спотыкается. Назовем это легкой аритмией на фоне общего экзистенциального кризиса. На ЭКГ шагом марш.
    В кабинете ЭКГ меня ждала женщина, которая, судя по всему, работала здесь еще со времен постройки здания. Она не говоря ни слова швырнула на кушетку серую, застиранную простыню и указала на нее пальцем. Я лег. Она начала прикреплять к моим конечностям огромные разноцветные прищепки. Красная — на правую руку, желтая — на левую, зеленая — на ногу. Я почувствовал себя деталью конструктора «Лего», которую пытаются собрать неправильно.
    Затем на грудь легли присоски. Они были влажными и холодными. Каждая из них впилась в кожу с явным намерением оставить после себя синяк в форме поцелуя осьминога.
    — Лежите ровно, не двигаться, не думать, — скомандовала медсестра, включая аппарат.
    — Как можно не думать, когда из тебя делают громоотвод? — спросил я.
    — Молча, — отрезала она.
    Аппарат застрекотал. Из его недр поползла узкая бумажная лента, покрытая ломаными линиями. Это была кардиограмма — кардиограмма моей уходящей молодости. Лента ползла и ползла, складываясь в аккуратную гармошку на полу. Мне показалось, что на ней зафиксированы все мои глупые поступки, все бессонные ночи, все выкуренные сигареты и все стрессы, которые я так старательно копил внутри себя последние двадцать лет.
    С этой лентой я вернулся к Бронштейну. Он долго изучал ее, водя пальцем по зигзагам, словно искал на карте клад, зарытый пиратами.
    — Ну что, батенька, — сказал он наконец, откидываясь на спинку кресла. — Криминала нет. Инфаркта в ближайшие сорок минут не предвидится. Но подвесочка-то, подвесочка уже не та. Экстрасистолы у вас. Одиночные, наджелудочковые. Ничего смертельного, но жить мешают. Кофе пьете?
    — Ну... чашечку утром, — соврал я, глядя ему прямо в переносицу.
    — Чашечку утром, чашечку в обед, две на работе и одну перед сном, чтобы лучше спалось, верно? — Бронштейн улыбнулся одними углами губ. — Исключить. Полностью. Переходим на цикорий.
    — На что? — у меня перехватило дыхание. — Цикорий? Это же то, чем поили детей в советских детских садах вместо нормальной еды! Это же жидкая депрессия!
    — Это ваше спасение, дорогой мой. И еще вот эти таблеточки. Магний, калий. Назовем это «гуманитарной помощью для вашего левого желудочка». Принимать два раза в день во время еды. И нервничать поменьше. Мир несовершенен, смиритесь с этим.
    Я вышел из поликлиники с зажатым в кулаке рецептом. На улице светило солнце, но для меня оно погасло. Цикорий. Подумать только. Человек, который когда-то мог выпить литр текилы, закусив ее лимоном и солью прямо с грязного стола в сомнительном баре, теперь идет покупать сушеный корень придорожного сорняка, потому что его левое предсердие слишком чувствительно к стимуляторам.
   
    Путь мой лежал через супермаркет. Это был тот самый магазин, куда я обычно ходил с чувством легкого праздника. Я любил этот отдел с сырами, где пахло плесенью и благополучием. Я любил мясной отдел, где лежали огромные, кровавые стейки, способные вызвать инфаркт у одного только взгляда вегана.
    Теперь моя продуктовая корзина должна была претерпеть радикальные изменения.
    Я шел между стеллажами, сверяясь с мысленным списком, который оставил мне Бронштейн. Мимо меня проплывали бутылки с вином — глубокие, бордовые, с красивыми этикетками. Они смотрели на меня с немым укором. «Помнишь, как нам было хорошо вместе?» — шептал мне старый добрый каберне совиньон. — «Помнишь ту ночь на даче?».
    — Помню, — тихо буркнул я под нос. — Но доктор сказал, что наш роман окончен. Мы расстаемся друзьями.
    Я повернул в отдел здорового питания. Само существование этого отдела в обычном магазине всегда казалось мне ошибкой градостроительства. Туда обычно заходили бледные женщины в леггинсах и мужчины с тонкими запястьями, которые разговаривали исключительно о детоксе и духовных практиках. Теперь я был среди них. Своим.
    Я взял пачку цикория. На упаковке была изображена жизнерадостная синяя ромашка. Ложь. Ничего жизнерадостного в этом продукте быть не могло по определению. Рядом легла брокколи. Этот овощ всегда вызывал у меня стойкое ощущение, что его вывели в секретных лабораториях НАТО для пытки военнопленных. Она была зеленой, плотной и подозрительно напоминала уменьшенную копию ядерного гриба.
    Затем — овсяные хлопья. Не те, быстрые, со вкусом клубники и сливок, которые можно просто залить кипятком, а настоящие, грубые, которые нужно варить сорок минут, проклиная все на свете, и которые на вкус напоминают измельченный картон, смешанный с надеждами на лучшее.
    На кассе ко мне подошел Макс — наш сосед с третьего этажа. Макс был тридцатилетним бородачом, который работал в каком-то IT-стартапе и тратил всю свою зарплату на крафтовое пиво, гаджеты и поездки на фестивали. Его тележка ломилась от шпикачек, упаковок с энергетиками и огромных чипсов со вкусом «адский чили».
    — О, здорово! — крикнул Макс, хлопая меня по плечу. Мое колено тут же отозвалось легким предупреждающим хрустом. — Чего берешь? О, брокколи... Жена на диету посадила?
    — Нет, Макс, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально отстраненно и солидно. — Это мой осознанный выбор. Я перехожу на новый уровень осознанности и взаимодействия со своим организмом.
    — А, ну-ну, — Макс посмотрел на пачку цикория с таким видом, словно я держал в руках кусок урана-238. — А мы сегодня с пацанами футбол смотрим. Взяли вон шпикачек, пивка темного. Заходи, если что. Посидим.
    Я посмотрел на его шпикачки. Они были толстыми, жирными, блестящими от жира. Они кричали о холестерине, калориях и чистом, незамутненном счастье. Мой гном в груди на секунду проснулся и сделал легкое, робкое «хлобысь» — видимо, в знак солидарности со шпикачками.
    — Спасибо, Макс, — ответил я, поправляя очки на носу. Футляр в кармане куртки тяжело звякнул о ключи. — Но у меня сегодня другие планы. У меня по плану — чтение Диккенса в оригинале и чашка горячего, бодрящего... напитка из корня одуванчика.
    — Ну, ты это... держись там, — Макс как-то резко погрустнел и отступил на шаг. Видимо, он решил, что старость — это заразное заболевание, передающееся воздушно-капельным путем через разговоры о корне одуванчика.
    Я расплатился. Пакет с брокколи и цикорием весил подозрительно мало, но тащить его было на удивление тяжело. Каждый шаг по асфальту отдавался в колене. Погода, кстати, начала портиться. Небо над головой затянулось тяжелыми, свинцовыми тучами, точь-в-точь как предсказывал мой левый сустав еще в районе трех часов дня. Мой внутренний метеоролог снова оказался прав. Какая точность. Какая ирония.
   
    Дома было тихо. Жена ушла к подруге обсуждать очередную диету или чью-то разваливающуюся личную жизнь — в нашем возрасте эти две темы занимают примерно девяносто процентов всех разговоров.
    Я остался один на один со своим новым миром.
    Для начала я решил приготовить цикорий. Процесс напоминал алхимический ритуал. Я насыпал две ложки коричневого порошка в чашку, залил кипятком. По кухне разнесся запах... Ну, скажем так, это был запах подгоревшей хлебной корки, которую кто-то пытался утопить в теплой воде. Я сел в кресло, надел свои новые очки «плюс полтора», взял книгу и сделал первый глоток.
    Это было... незабываемо. Вкуса не было. Была лишь легкая, благородная горечь, которая как бы говорила мне: «Да, парень, это не эспрессо. И никогда им не будет. Смирись. Ты теперь на другой стороне Силы».
    Я открыл книгу. Буквы стояли ровно, четко, как солдаты на параде перед королевой. Никаких пьяных муравьев. Полный порядок. Я читал и понимал, что в этом есть своя, особая, извращенная прелесть. Ты видишь все. Ты контролируешь процесс. Твое колено тихо ноет, сообщая, что дождь на улице усилился. Твое сердце бьется ровно, под влиянием таблеток магния, словно послушный метроном в классе музыки.
    Да, мой пес ушел. Тот самый веселый, глупый пес, который бегал за палкой и переваривал гвозди. Вместо него в моем доме поселился этот ворчливый британский лорд. Он требует тишины, хорошего освещения, теплого пледа и своевременного медицинского обслуживания. Он капризен, он постоянно недоволен правительством и качеством брокколи в ближайшем магазине.
    Но с другой стороны — у него ведь отличные манеры. Он не заставит меня посреди ночи ехать на другой конец города ради сомнительной вечеринки с незнакомыми людьми. Он не позволит мне потратить последние деньги на покупку подержанного мотоцикла, чтобы доказать кому-то, что я еще «ого-го». Он ценит покой. Он ценит четкость.
    Я допил цикорий. Чашка опустела так же безнадежно, как мои надежды на нормальный кофе.
    За окном шумел дождь. Настоящий, затяжной, осенний дождь. Колено затихло — прогноз сбылся, барометр упал до нуля. Я снял очки, аккуратно положил их в футляр. Футляр захлопнулся. Этот звук больше не казался мне звуком маленького гробика. Скорее, это был звук закрывающейся двери хорошего, дорогого автомобиля. Автомобиля с большим пробегом, но с очень надежным мотором. Который еще покатается. Главное — вовремя менять масло. И не забывать пить магний перед едой.