Колония строгого режима

    Октябрь. Год первый.
    На въезде в свободную экономическую зону уже стоял указатель с логотипом «Пангея Биомед» — свежий, еще пахнущий краской и полимерным лаком, но кто-то успел прицепить к нижнему креплению табличку поменьше, от руки, на испанском: «Осторожно, ходят игуаны». Одно с другим соседствовало настолько естественно, что никому, кажется, даже не пришло в голову эту табличку снять. Глянцевый хай-тек безропотно капитулировал перед местной фауной.
    «Вот оно, лицо нашего проекта», — подумал Антон, глядя на вывеску. — «Сверху — миллиардный биомед, снизу — ящерицы, которые плевать хотели на наши патенты. И вторые явно побеждают по очкам».
    Слово «Колония» в названии города Майкл нашел настолько удачным, что произносил его при каждом удобном случае с видом человека, который сам это придумал.
    — Мы строим будущее человечества в городе под названием Колония, — говорил он инвесторам по телефону, расхаживая по офису и лениво покручивая в пальцах дорогой карандаш, — вы уловили иронию?
    Инвесторы на том конце провода, судя по всему, иронию не улавливали, судорожно пытаясь сообразить, не пахнет ли тут нарушением прав человека, но деньги переводили исправно, так что Майкла это ничуть не останавливало. «Для Майкла ирония — это когда ты продаешь людям рабство, но упаковываешь его в коробку со стильным минималистичным шрифтом», — мрачно зафиксировал Антон.
    Колония-дель-Сакраменто оказалась именно такой, какой ее обещали брошюры уругвайского инвестиционного агентства: мощеные улицы, покосившиеся от старости и океанской сырости, португальские и испанские фасады вперемешку — город, менявший подданство настолько часто в свою историю, что успел разучиться нервничать по этому поводу, — рыбацкие лодки, вросшие в берег, и жители, чей темп жизни можно было измерять исключительно в чашках мате, а не в минутах. Антон впервые за несколько лет увидел место, где никто никуда не спешил, и это зрелище было почти таким же экзотическим, как сам нейрочип. В воздухе пахло солью, мокрой древесиной и легкой летаргической ленью.
    В десяти минутах езды от исторического центра, там, где мощеные улицы обрывались и начиналась ровная, будто по линейке нарезанная свободная экономическая зона, вырос комплекс «Пангея Биомед» — три корпуса стекла и полированного бетона, сросшиеся между собой стеклянными переходами так плотно, что издалека это выглядело единым инопланетным организмом, случайно приземлившимся посреди пампы. Заводская часть занимала целое крыло: там, за стеклянными стенами, в стерильном полумраке круглосуточно шевелились манипуляторы Маска — те самые, купленные вместе с патентами и штрафными санкциями за просрочку договора, — штампуя чипы с методичностью, которая одновременно завораживала и внушала легкую экзистенциальную тревогу, если смотреть на этот механический балет дольше пяти минут подряд.
    — Это самое красивое здание, которое я видел за последние десять лет, — сказал Майкл, стоя перед комплексом в первый день и явно имея в виду не архитектурные изыски.
    — Это здание, где ты собираешься сверлить людям черепа, — уточнил Антон, поглубже пряча руки в карманы куртки от влажного ветра.
    — Именно поэтому оно и красивое.
    «У Майкла потрясающее свойство ума», — подумал Антон, разглядывая холодные отблески солнца на фасаде. — «Он искренне верит, что если обставить лоботомию дизайнерской мебелью, она автоматически станет актом искусства. И ведь весь мир с ним согласится».
   
    Жилье распределилось по географии характеров — обстоятельство, которое Антон отметил про себя еще в первую неделю, но озвучивать не стал, потому что Майкл наверняка счел бы это комплиментом собственной прозорливости. Майкл поселился в отреставрированном особняке на самом берегу — с видом на Рио-де-ла-Плата, такой широкий, что противоположный берег с равным успехом мог быть либо Аргентиной, либо горизонтом вообще. Особняк когда-то принадлежал португальскому торговцу, и Майкл с гордостью показывал гостям подлинные балки потолка, будто сам их вытесал на досуге. Антону досталась соседняя постройка, поменьше и понадежнее — понадежнее в том смысле, что крыша не грозила обвалиться при первом же серьезном ветре с океана, чем не могли похвастаться исторические балки Майкла, источенные временем и термитами.
    Марта, Паша и Чен, напротив, предпочли новый жилой квартал возле самого комплекса — три одинаковых дома с кондиционерами и, что было для них главным аргументом, с гарантированным по контракту интернет-каналом. Расстояние до серверной для этой троицы было не логистическим вопросом, а вопросом веры: они хотели знать, что в случае инцидента до физической консоли можно добежать быстрее, чем закончится звонок дежурного инженера. Жизнь вне пинга для них не существовала. «Они могли бы жить в коробках из-под этих же серверов», — подумал Антон с легким сочувствием, — «лишь бы мигали зеленые диоды. Иногда мне кажется, что они сами — просто периферийные устройства, которые Пангея забыла отключить при обновлении».
    Переезд Паши прошел в три этапа и с человеческими жертвами исключительно среди грузчиков, которые быстро прокляли день, когда нанялись на эту работу.
    — Это не мебель, — терпеливо, в четвертый раз объяснял Паша уругвайским грузчикам, которые с недоумением разглядывали ящик, весивший, по их ощущениям, примерно как холодильник промышленного назначения. — Это рабочее место. Единственное. Второго не будет. Понимаете? No furniture. Мозг. My brain.
    Внутри ящика находилось массивное кресло с гидравликой, три монитора, механическая клавиатура, о которой Паша отзывался как о живом существе с характером, и тяжеленный системный блок, который он лично собирал последние семь лет, постепенно заменяя деталь за деталью, пока от исходной сборки не осталось, по его собственному признанию, «наверное, только шурупы, и то не все». Местная таможня попыталась классифицировать этот монолит как «промышленное оборудование неизвестного назначения», и тут неожиданно пригодился Кроули, за один звонок доказавший, что системный блок — это «предмет личного пользования особой сентиментальной ценности», категория, которую, как выяснилось, уругвайское законодательство тоже не забыло предусмотреть где-то между корсетами девятнадцатого века и клюшками для гольфа.
    — Меня все больше поражает, — заметил Антон, наблюдая за разгрузкой этого чудовища, — что для тебя в этой стране находится юридическая лазейка быстрее, чем для настоящих проблем компании.
    — Настоящие проблемы компании, — ответил Кроули, не отрываясь от экрана телефона, — как правило, еще не произошли. А кресло Паши уже стоит на таможне и мешает разгружать следующий контейнер с оптикой. Прагматизм, Антон.
    «Кроули великолепен», — мысленно усмехнулся Антон. — «Если завтра начнется ядерная война, он найдет пункт в договоре аренды, согласно которому радиация не имеет права пересекать границы нашего офиса без предварительного уведомления за тридцать рабочих дней».
    Марта воевала с местным интернет-провайдером примерно так, как воюют с превосходящими силами противника: методично, зло и с полным пониманием, что численный перевес и национальный менталитет не на ее стороне. Провайдер, монополист в свободной зоне, обещал в глянцевой брошюре «оптоволокно мирового уровня», а на деле поставлял канал, который проседал каждый раз, когда где-то в радиусе пяти километров кто-то одновременно смотрел футбол по стриминговому сервису — то есть практически постоянно.
    — У вас в контракте написано девятьсот мегабит, — говорила она в трубку телефона голосом, которым обычно допрашивают военных преступников. — У меня по факту сто двадцать, и то в лучшие минуты моей жизни, а не в среднем. Вы издеваетесь?
    — Сеньора, возможно, дело в атмосферных явлениях, — отвечал вежливый голос на том конце с той потрясающей безмятежностью, которая либо восхищает, либо доводит до нервного срыва — в зависимости от того, сколько дней подряд с ней приходится сталкиваться. — Влажность, туман над рекой...
    — Атмосферные явления не бывают каждый вторник в одно и то же время, — отрезала Марта. — Это называется закономерность. Я системный администратор, а не жертва погоды.
    К концу второй недели она добилась выделенного канала напрямую от узловой станции — путем переговоров, которые, по слухам, включали в себя личный визит в офис провайдера и разговор, о содержании которого местные сотрудники предпочитали не распространяться даже шепотом. Паша утверждал, что видел счет за этот визит и что цифра там была скромнее, чем можно было ожидать, учитывая мгновенный и ошеломительный результат.
    Чен приехал последним — не потому, что задержался в дороге, а потому что настоял на отдельном рейсе для оборудования, которое он категорически отказывался сдавать в багаж вместе с чужими вещами. Первым делом, еще до того как войти в свой новый дом и распаковать зубную щетку, он обошел периметр комплекса с прибором размером с пачку сигарет, водя им вдоль серых стен с сосредоточенностью сапера на минном поле.
    — Что это? — спросил Антон, наблюдая за его зигзагообразным маршрутом.
    — Детектор активных и пассивных жучков, — сказал Чен, не отрываясь от процесса и плавно ведя рукой по стыку бетонных блоков. — Стандартная процедура при развертывании узла.
    — Мы только что купили этот комплекс. Абсолютно новое здание. Кто мог успеть тут что-то установить?
    — Предыдущие владельцы, — лаконично перечислил Чен, — конкуренты, местная разведка, которая наверняка заинтересовалась, почему в свободной экономической зоне вдруг материализовался закрытый завод по производству мозговых имплантов. Список длинный, но у меня есть время.
    Прибор вдруг противно пискнул возле распределительного щитка на стыке переходов. Чен замер с видом человека, который всю жизнь ждал именно этого момента, чтобы доказать свою правоту.
    — Ну вот, — сказал он почти с облегчением, — что-то есть. Я же говорил.
    Через двадцать минут аккуратных раскопок в щитке обнаружился обычный Wi-Fi роутер, оставленный строителями во время отделочных работ и благополучно забытый включенным в розетку.
    — Тоже своего рода жучок, — сказал Чен без малейшего смущения, бережно убирая прибор в кожаный чехол. — Просто менее злонамеренный. Потенциальная дыра в безопасности. Я его конфисковал.
    «Чен расстроился», — понял Антон, заметив, как у того слегка опустились плечи. — «Мировое правительство снова проявило преступную халатность и не прислало за ним киллеров. Какое разочарование для человека, который чистит зубы по тактической схеме».
   
    Бумажная часть перехода легла, разумеется, на Кроули, и он подошел к ней с той же методичностью, с какой хирург готовится к плановой операции — то есть заранее, ледяным умом и без суеты, которая свойственна людям, для кого регистрация юридического лица является событием, а не рутиной. Он открыл представительство «Пангея Биомед» как резидента свободной экономической зоны, договорился о статусе, освобождающем от части налогов на первые пятнадцать лет, и, что было отдельным предметом его тихой профессиональной гордости, добился формулировки в разрешительной документации, согласно которой ввозимое оборудование квалифицировалось не как медицинское, а как «оборудование для производства персональных электронных устройств повышенной сложности». Формулировка была скучной и сухой ровно настолько, насколько нужно, чтобы никто в министерстве здравоохранения не стал вчитываться внимательнее положенного.
    — Я мог бы зарегистрировать здесь что угодно, — сказал он как-то за ужином, наливая себе уругвайского вина с видом человека, довольного проделанной за день работой. — Атомную станцию, зоопарк исчезающих видов, филиал ада. Уругвай в этом смысле удивительно гостеприимная страна — были бы правильно составлены документы.
    — Обнадеживает, — сказал Антон, глядя на то, как Кроули смакует напиток.
    — Именно это я и говорю потенциальным партнерам, — согласился Кроули, не уловив иронии, или уловив, но предпочтя ее проигнорировать — с Кроули никогда нельзя было сказать наверняка, где заканчивается его вежливость и начинается профессиональный цинизм.
    Доктор Алехандро Вальдес появился на третий день после запуска лаборатории — без предупреждения, без лишнего представления, если не считать короткой фразы охраннику на входе, после которой тот посторонился с той поспешностью, с какой обычно расступаются перед человеком, чье имя стоит в списке важнее, чем любая должность. Он был невысокого роста, но с такими широкими плечами, что дверной проем лаборатории явно проектировали, не имея его в виду; ходил тяжело, неспешно, покачиваясь с пятки на носок. Первым делом, оказавшись в операционном блоке, он не поздоровался ни с кем из присутствующих, а прошел вдоль ряда оборудования, проверяя каждый прибор рукой — не глазами, а именно пальцами, будто зрению в этом вопросе не доверял в принципе.
    — Кто настраивал стерилизатор? — спросил он наконец, не оборачиваясь и ковыряя пальцем уплотнитель.
    — Инженеры из Штутгарта, — ответил кто-то из младшего персонала, вытягиваясь во фрунт.
    — Значит, настраивали неправильно, — сказал Алехандро и принялся перенастраивать клапаны сам, бормоча себе под нос что-то на испанском, что Антон, не зная языка в совершенстве, все же опознал как не самую лестную характеристику немецкой инженерной школы и их матерей.
    Из небольших колонок в углу операционной уже играл Пьяццолла — тихо, но настойчиво, будто музыка была таким же обязательным элементом стерильности, как и ультрафиолетовая обработка. Алехандро объяснил это коротко и не терпящим уточняющих вопросов тоном: «Руки должны двигаться в ритме, а не думать о ритме» — и на этом тема музыкального сопровождения была закрыта раз и навсегда.
    «Танго во время трепанации», — подумал Антон, чувствуя, как по спине пробежал легкий холодок от этого монотонного, рваного ритма. — «Великолепно. Надеюсь, если у него соскользнет рука, это спишут на сложный пассаж со скрипкой».
    Майкл, зашедший познакомиться лично, включил свой обычный режим воодушевления на полную мощность, заполнив собой всё пространство:
    — Доктор, вы понимаете, что стоите у истоков величайшей операции в истории медицины? Через ваши руки пройдут люди, которые изменят...
    — Я хирург, — перебил его Алехандро, даже не отрываясь от калибровки прибора. — Через мои руки пройдут черепные коробки. Что вы с ними сделаете потом — уже не моя специальность. Мое дело — чистый разрез и идеальный шов.
    Майкл на секунду завис — редкое, почти аномальное для него состояние, — потом громко рассмеялся, решив, вероятно, что это такая специфическая форма латиноамериканской суровой скромности.
    — Мне нравится его настрой, — сказал он Антону позже, когда они вышли в коридор. — Никакого лишнего пафоса. Чистый, холодный профессионализм.
    Антон в тот момент уже не был уверен, что дело в скромности, но спорить не стал — в этой Колонии у каждого были свои причуды. «Майкл просто не понимает, что Алехандро сказал это буквально», — размышлял Антон, глядя на закрывшуюся дверь. — «Для него мы действительно просто контейнеры для костей и мяса. Какая разница, что внутри, если коробка закрыта герметично».
   
    Собственно техническая часть переезда началась не с монтажа оборудования — его, в конце концов, монтировали молчаливые инженеры Маска, оставшиеся в комплекте с заводом, как бесплатное приложение к покупке, — а с того, что Антон называл про себя «разговором с наследством». У чипа, доставшегося им вместе со всем остальным имуществом, была своя, уже прошитая на жестком заводском уровне логика — логика, заточенная под совершенно определенную цель, которую инженеры Маска в редких минутах откровенности за пивом называли между собой «оптимизация под миссию». Чип поощрял выносливость, устойчивость к монотонности, готовность к долгим изолированным задачам и подавлял, по всей видимости, тревожность и ностальгию — набор качеств, идеальный для человека, которому предстоит несколько лет провести в тесной металлической банке по дороге к другой планете, и совершенно бесполезный, а местами и опасный, для человека, которому просто нужно спокойно прожить обычную жизнь на Земле.
    — Тут зашита логика марсианской колонизации, — сказал Паша, разложив архитектуру прошивки на трех мониторах сразу, что делало его похожим на безумного дирижера, управляющего оркестром из одних только шестнадцатеричных кодов. — Смотри сюда. Вот этот блок полностью подавляет социальную тревожность — потому что в закрытой капсуле от нее толку никакого, только вред и драки за тюбики с едой. А вот здесь — аппаратное усиление толерантности к рутине. Человек должен искренне любить однообразие, потому что полет длинный, а развлечений мало.
    — И что происходит, если поставить эту прошивку обычному человеку в Майами или Нью-Йорке?
    — Она сделает его отличным, идеальным космонавтом, — сказал Паша, — в городе, где нет ни одного космического корабля. Он будет абсолютно счастлив, протирая пыль на полке по двенадцать часов в день. Но вряд ли это то, что мы хотим продавать.
    «Или наоборот — именно это мы и хотим продавать?» — закралась Антону холодная, липкая мысль. — «Идеальный потребитель. Идеальный исполнитель. Человек, лишенный тоски по дому, потому что его дом теперь — это текущая задача. Илон строил роботов для Марса, а мы, кажется, собираемся сделать их из тех, кто остался здесь».
    Переписать логику с нуля означало бы заново пройти три года сложнейшей разработки, которые ушли у Антона на архитектуру для Пангеи, — и на это ни у кого не было ни времени, ни, честно говоря, моральных сил. Решение, к которому Антон с Пашей пришли уже к концу первой недели, было изящнее и рискованнее одновременно: не стирать марсианский слой полностью, а нарастить поверх него новый — целевую функцию счастья, стабильности и мягкой эмоциональной регуляции, рассчитывая, что она со временем подавит нижний слой так же естественно, как верхний культурный пласт со временем перекрывает нижний геологический. Нейросеть Паши, обученная на терабайтах архивов Пангеи, взяла на себя черновую часть работы — миллионы итераций, за которыми Паша следил долгими ночами, попивая мате из калебасы, подаренной ему кем-то из местных с напутствием «чтобы не забывал, где теперь живешь», хотя реальное намерение подарка сводилось скорее к тому, чтобы Паша хоть иногда отрывался от светящегося монитора.
    — Знаешь, что смешно, — сказал Паша на четвертую ночь, глядя на ровные графики сходимости модели. — Мы сейчас буквально переучиваем чип не готовиться к тотальному одиночеству. А сами торчим тут вдвоем в лаборатории уже который час подряд.
    Антон посмотрел на часы — три ночи — и на океан за окном, черный, невозмутимый и огромный, будто ему тоже было совершенно все равно, что происходит внутри этой стеклянной коробки.
    — Разница в том, — сказал он, — что мы делаем это добровольно.
    Он произнес это с легкой улыбкой и уверенностью человека, у которого пока не было ни малейших причин сомневаться в собственной свободе выбирать. «Хотя, если подумать, кто из нас действительно свободен?» — Антон отвел взгляд от черной воды. — «Мы с Пашей торчим здесь, потому что не умеем жить иначе. Наш собственный биологический чип давно оптимизирован под бесконечную рутину кода, и никакое обновление этого уже не исправит».
    Когда он вышел на улицу за глотком прохладного воздуха, город внизу уже спал — ни огонька в окнах маленьких колониальных домиков, только редкие тусклые фонари вдоль набережной да ровный, почти дисциплинированный гул волн, который здесь не прекращался никогда, что бы ни происходило на суше. А за спиной, там, где заканчивалась мощеная улица и начиналась экономическая зона, комплекс «Пангея Биомед» светился всеми тремя корпусами разом — единственное здание на много миль вокруг, не спавшее вовсе, потому что манипуляторам Маска сон был так же чужд, как и марсианскому чипу — человеческая тревога. Антон постоял немного, глядя на этот стеклянный остров бессонного будущего посреди уснувшего прошлого, вдохнул пахнущий солью воздух и вернулся внутрь — доделывать то, что категорически не терпело до утра.