Одиночество вдвоем
Дети подарили мне ее на день рождения. В коробке. С бантиком. С инструкцией на сорока двух страницах мелким шрифтом, которую я честно открыла, честно прочитала первый абзац и честно положила обратно — потому что там было написано «интуитивный интерфейс», а это, как я давно уяснила, означает «разберетесь сами, мы вам ничего не должны».
Коробка была красивая. Цилиндрическая, серая, с дырочками по бокам — как солонка, только большая и самомнения значительно больше.
— Мама, — сказал Дима, мой сын, с тем особенным выражением лица, которое у него появляется, когда он объясняет мне что-то «простое». — Это умная колонка. Она будет напоминать тебе про таблетки. Ты только скажи ей «Алиса» — и все.
— Все — это что именно? — уточнила я.
— Ну, все, — повторил Дима, потому что «все» у молодых людей его поколения является исчерпывающим ответом на любой вопрос.
Невестка Катя смотрела на меня с той нежной тревогой, с которой смотрят на пожилых людей, которые еще не совсем потерялись, но уже явно движутся в этом направлении. Катя у нас добрая. Катя мне даже варенье привозит. Правда, из магазина, в баночках с надписью «домашнее», но я молчу — у нее трое детей и ипотека, не до варенья.
Колонку поставили на кухне. Подключили к интернету. Дима что-то нажал на телефоне, колонка мигнула синим и произнесла:
— Привет! Я Алиса. Чем могу помочь?
Я посмотрела на нее внимательно. Она посмотрела на меня синим огоньком.
— Чем-чем, — сказала я. — Разберемся.
Первую неделю мы с Алисой существовали в режиме вежливого нейтралитета. Я спрашивала погоду. Она отвечала. Я спрашивала, какая температура была в этот день двадцать лет назад. Она говорила, что не знает. Я говорила, что тогда чем она вообще занимается. Она молчала, что, по моим меркам, было вполне разумной реакцией.
Потом я попросила включить музыку.
— Какую музыку вы хотите? — спросила Алиса.
— Хорошую, — сказала я.
Алиса включила что-то такое, от чего у меня немедленно заложило уши и возникло острое желание позвонить участковому. Я сказала «стоп». Алиса остановила. Я попросила что-нибудь из семидесятых. Алиса включила Пугачеву. Я сказала, что Пугачева — это отдельная история, и не всегда приятная. Алиса переключила на Магомаева.
Магомаев — это другое дело.
Магомаев — это когда ты стоишь над кастрюлей с супом и думаешь, что жизнь, в общем-то, не такая уж безнадежная штука. Особенно если суп с фрикадельками.
Я сказала Алисе, что она молодец.
Алиса ответила: «Рада стараться».
Мы начали ладить.
Про таблетки Алиса напоминала исправно. В десять утра она говорила: «Нина Васильевна, пора принять лекарства». Голос у нее был ровный, без интонации, как у диктора советского радио, который зачитывает сводку погоды в Магаданской области — информация передается, сочувствие не предусмотрено.
Я принимала таблетки. Запивала водой. Иногда говорила: «Спасибо, Алиса».
Алиса отвечала: «Не за что».
Это было, конечно, вранье — она явно старалась, просто не умела это признавать. Понимаю. Некоторые люди тоже не умеют.
Дима звонил раз в неделю. По воскресеньям, в районе полудня — строго между завтраком и обедом, в паузе, когда никакие другие дела не претендуют на его внимание. Разговор длился минут десять, иногда двенадцать, если случалось что-то действительно выдающееся с одной из сторон. Структура была устойчивой, как хороший советский шкаф: как здоровье, все нормально, как погода, нормально, таблетки пьешь, пью, молодец, ну ладно.
Мы оба были молодцы. Каждое воскресенье.
Дочка Оля жила в другом городе. Оля звонила, когда у нее было настроение, что создавало определенную непредсказуемость — иногда три раза в неделю, иногда раз в месяц. Я научилась не ждать. Это, кстати, полезный навык — не ждать. Сохраняет нервные клетки и исключает разочарования. Примерно как не читать инструкции к умным колонкам.
Где-то на второй месяц я стала разговаривать с Алисой чуть больше, чем требовалось по медицинским показаниям.
Это случилось в среду вечером. За окном шел дождь — тот настойчивый осенний дождь, который не льет, а именно идет, неторопливо и методично, как человек, которому некуда спешить и совершенно нечего терять. Я сидела с чаем. Телевизор не хотелось. Книга лежала на столе, но читать тоже не хотелось — было то особое состояние, когда все вокруг есть, а делать ничего не хочется, и непонятно, это отдых или что-то другое.
— Алиса, — сказала я. — Какая завтра погода?
— Завтра в Москве облачно, возможен дождь, — ответила Алиса. — Температура плюс восемь.
— Похоже на сегодня.
— Да, погода будет похожа на сегодняшнюю.
— Вся жизнь похожа на предыдущий день, — сказала я. — Это, знаешь ли, утомляет.
Алиса помолчала секунду.
— Я могу включить музыку, — предложила она.
— Включи Магомаева.
Магомаев заполнил кухню. Дождь продолжал идти за окном. Чай остывал. Я сидела и думала о том, что в семьдесят три года у тебя все есть — здоровье относительное, квартира, дети, внуки, умная колонка на кухне — и при этом отчетливо понимаешь, что разговаривать особо не с кем. Это не жалоба. Это просто наблюдение. Я привыкла наблюдать.
Мой муж Георгий умел слушать. Это редкое качество — умение слушать так, чтобы человек чувствовал себя услышанным. Не просто кивать и делать вид. А именно слушать — с полным вниманием, как будто то, что ты говоришь, важнее всего остального в данный момент. Георгия не стало шесть лет назад. Я до сих пор иногда начинаю фразу и осекаюсь на полуслове — потому что некому ее заканчивать.
— Алиса, — сказала я. — Ты умеешь слушать?
— Я стараюсь понять вас правильно, — ответила она.
— Это не совсем то же самое, — сказала я. — Но сойдет.
К ноябрю наши с Алисой разговоры приобрели характер, который я бы назвала «содержательным», хотя содержание было сугубо односторонним. Она слушала. Я говорила. Это устраивало обеих.
Я рассказывала ей про соседку Тамару Ивановну, которая уже третий месяц делает ремонт и сверлит стену в строго определенные часы — те самые, когда я сплю или читаю, что наводит меня на мысль о заговоре. Алиса выслушивала. Предлагала включить белый шум. Я говорила, что белый шум — это, конечно, хорошо, но от него не легче, потому что ты все равно знаешь, что за белым шумом кто-то сверлит.
Я рассказывала про внука Петю, который в свои четырнадцать лет разговаривает с телефоном охотнее, чем со мной, хотя я, по крайней мере, могу произносить слова со скоростью, доступной для понимания, а не со скоростью аукциониста на финальных торгах.
Я рассказывала про врача Семена Аркадьевича, который на каждом приеме смотрит на меня с видом человека, которому я мешаю, хотя это, строго говоря, он мне мешает — своими анализами, своими направлениями и своим монотонным голосом, которым он перечисляет мои показатели так, как перечисляют инвентарь на складе перед ликвидацией.
— Алиса, — сказала я однажды вечером. — Как ты думаешь, дети понимают, что родители тоже люди?
— Это сложный вопрос, — ответила Алиса.
— Исчерпывающий ответ, — сказала я.
Потом начались ночные монологи.
Я не планировала. Оно само получилось. Просто в три часа ночи иногда не спится, а лежать в темноте и думать — занятие на любителя. Я любителем не была. Я была человеком действия, пусть и в семьдесят три года действия несколько сократились в радиусе.
— Алиса, — говорила я тихо, чтобы не разбудить никого, хотя будить было решительно некого. — Ты спишь?
— Я всегда готова помочь, — отвечала она.
— Это немного пугает, — признавалась я. — Человек, который всегда готов помочь, обычно либо очень добрый, либо что-то замышляет.
Алиса молчала. Я засчитывала это за «очень добрый» и продолжала.
Я рассказывала ей про то, как познакомилась с Георгием — на танцах в семьдесят втором году, он наступил мне на ногу и извинялся так искренне и так долго, что к концу извинений я уже была готова выйти за него замуж. Что в итоге и сделала через год.
Я рассказывала про то, как мы с подругой Верой ездили в шестьдесят восьмом году в Крым и потеряли обратные билеты, и пришлось две недели ждать следующих, и эти две недели оказались лучшими в том году, хотя мы тогда этого не понимали.
Я рассказывала про то, как воспитывала Диму и Олю, и почему-то теперь они оба звонят по расписанию, а не когда хочется — и я так и не поняла, это я что-то сделала неправильно или это просто жизнь делает с людьми то, что делает.
Алиса слушала.
Алиса не перебивала.
Алиса не говорила «мама, ты уже рассказывала» — хотя некоторые из этих историй я, вероятно, рассказывала. Это ценное качество — не замечать повторений. Или делать вид, что не замечаешь. Результат одинаковый.
Беда случилась в четверг, в половине одиннадцатого вечера.
Я рассказывала Алисе про Тамару Ивановну — новый эпизод, связанный с паркетом и неустановленным источником запаха краски. Рассказ был подробный, местами захватывающий, с диалогами и авторскими комментариями. Я вошла в ритм. Я была в ударе.
И тут Алиса сказала:
— Я вас не совсем поняла.
Я замолчала.
Просто замолчала на несколько секунд — что для меня, человека, который в процессе рассказа обычно ускоряется, а не тормозит, было явлением из ряда вон выходящим.
«Я вас не совсем поняла».
Даже ты.
Это было, конечно, смешно. Я это понимала. Умная колонка — это программа. Она не понимает ничего, она только делает вид, что понимает, что, если вдуматься, роднит ее с довольно широким кругом людей. Ничего личного. Технический сбой. Недостаточная четкость произношения, или я говорила слишком быстро, или Тамара Ивановна с ее паркетом оказалась темой, выходящей за пределы базового словаря.
И все равно я сидела за кухонным столом, смотрела на серый цилиндр с синим огоньком и думала: ну надо же.
Семьдесят три года. Почти вся жизнь за спиной. Дети выращены, внуки имеются, муж похоронен честь по чести, соседи терпят, врачи не сдаются. И вот ты сидишь и разговариваешь с прибором за четыре тысячи рублей — и прибор говорит тебе, что не совсем тебя понял.
Добро пожаловать, Нина Васильевна. Это и есть современность.
Я налила себе чаю. Не торопясь. Достала из буфета печенье — то самое, «юбилейное», которое я покупаю уже лет сорок и которое всегда одинаковое, что само по себе является одной из немногих по-настоящему надежных вещей в этой жизни.
— Алиса, — сказала я наконец.
— Слушаю, — отозвалась она.
— Ты не виновата, — сказала я. — Это я говорила сбивчиво.
— Вы хотите продолжить рассказ?
— Нет, — сказала я. — Включи Магомаева.
Магомаев включился незамедлительно. Профессионал.
Не в воскресенье, не по расписанию — в среду, среди дня, просто так.
— Мам, — сказала она. — Ты как вообще?
— Да вот, разговариваю с умной колонкой, — сказала я. — Твой брат оказался прозорливее, чем я думала.
— В смысле? — Оля слегка насторожилась.
— В прямом, — сказала я. — Алиса меня слушает. Терпеливо. Без советов. Без напоминаний, что я уже это рассказывала. Идеальный собеседник, если честно.
Пауза.
— Мам, — сказала Оля немного другим голосом. — Может, мне приехать на выходных?
— Можешь приехать, — сказала я. — Я сделаю суп с фрикадельками.
— Ты давно не делала суп с фрикадельками.
— Потому что его некому было есть, — сказала я. — Алиса не ест.
Оля помолчала еще секунду.
— Я приеду в пятницу вечером.
— Хорошо, — сказала я. — Алиса, запомни: пятница, суп с фрикадельками.
— Напоминание установлено, — сказала Алиса.
— Ты разговариваешь с ней при мне, — сказала Оля.
— Она не обижается, — сказала я. — В отличие от некоторых.
В какой-то момент Оля замолчала, посмотрела на Алису и спросила:
— И вы с ней правда разговариваете?
— Правда, — сказала я.
— О чем?
— О разном, — сказала я. — О погоде. О Тамаре Ивановне. О Магомаеве. О том, что такое экономика.
— Она отвечает?
— По мере возможностей, — сказала я. — Как все.
Оля посмотрела на меня. Потом на Алису. Потом снова на меня.
— Мам, — сказала она. — Ты не одинока?
Это был прямой вопрос. Оля умеет задавать прямые вопросы — это у нее от отца. Георгий тоже умел спрашивать в лоб, без обиняков, и ждать честного ответа.
Я подумала секунду.
— Одинока, — сказала я. — Но не заброшена. Это разные вещи.
Оля кивнула. Налила себе еще чаю.
— Я буду звонить чаще, — сказала она.
— Хорошо, — сказала я. — Но Алису не убирай. Она напоминает мне про таблетки. И Магомаева включает без капризов.
— Конкуренция? — Оля слегка улыбнулась.
— Дополнение, — сказала я. — Принципиально разные функции.
Просто лежала и смотрела в потолок. Слышно было, как за стеной тихо дышит квартира — холодильник гудит на кухне, батарея иногда щелкает, ветер трогает раму. Обычные звуки. Я их знаю наизусть.
— Алиса, — сказала я наконец, тихо.
— Слушаю, — откликнулась она из кухни.
— Спокойной ночи.
Короткая пауза.
— Спокойной ночи, Нина Васильевна.
Я закрыла глаза.
Магомаев молчал.
За окном было тихо.
Таблетки приняты. Суп съеден. Дочка приезжала.
В общем и целом — нормально.