Отпуск

    Название моей должности звучит как песня. UI-дизайнер. Прямо сейчас, когда вы это читаете, кто-то наверняка подумал: «Вау, творческая профессия». Или: «Деньги, наверное, хорошие». Или: «Он, наверное, рисует красивые штуки».
    Ничего подобного.
    Я, блин, согласовываю.
    Знаете, что такое UI-дизайнер в крупной IT-компании? Это человек, который рисует кнопку. Потом показывает кнопку продакту. Продакт говорит: «Сделай ее синей, у нас корпоративный синий». Я делаю синей. Потом приходит разработчик: «Синий не зальем, у нас в дизайн-системе нет такого оттенка, есть только "океан" и "василек"». Я перекрашиваю в «василек». Потом приходит стейкхолдер из бизнеса — дядька с галстуком, который не открывал наш продукт ни разу в жизни, — и говорит: «А почему кнопка не зеленая? Зеленый — цвет успеха. Пусть будет зеленая».
    Я делаю зеленую.
    Потом приходит юрист.
    — На кнопке должен быть текст «Я ознакомлен и согласен», — говорит юрист.
    — Это слишком длинно, — говорю я. — Кнопка будет шириной с экран.
    — Не мои проблемы, — говорит юрист.
    Я рисую кнопку с текстом «Я ознакомлен и согласен». Она не влезает. Я уменьшаю шрифт до восьмого кегля. Никто не сможет это прочитать. Но юрист доволен.
    Потом приходит кто-то еще. Всегда приходит кто-то еще.
    И в конце концов кнопка становится квадратной, фиолетовой, с текстом «ОК» — и никто не помнит, зачем она вообще была нужна.
    Вот такая у меня работа.
    И я люблю ее. Нет, правда. Люблю. Потому что, когда все получается — когда пользователь открывает экран и интуитивно, без инструкции, нажимает туда, куда надо, — это кайф. Чистый, дизайнерский кайф.
    Но в последнее время — последний год, если честно — этого кайфа все меньше. А согласований все больше.
    Встаю. В девять утра уже в зуме. Потом в слаке. Потом в фигме. Потом снова в зуме. Потом — митинг, на котором обсуждают, как назвать митинг.
    Выключаю комп в одиннадцать вечера.
    В выходные — то же самое.
    Я не был в отпуске пять лет.
    Пять лет, Карл. Я не шучу и не преувеличиваю. Пять лет — это срок, за который можно ребенка родить и отправить в садик. А я просто сидел в зуме.
    Жена — ее зовут Алена — предлагала много раз. «Макс, давай съездим куда-нибудь. Хоть на выходные. Хоть в Суздаль. Хоть в лес».
    Я говорил: «Не могу, дедлайн». «Не могу, релиз». «Не могу, у нас презентация для инвесторов, я делаю прототип».
    Алена вздыхала. Я делал вид, что не слышу ее вздохов.
    Потом она перестала вздыхать. Просто начала планировать свои поездки одна. С подругами. С коллегами. С сестрой.
    Я не возражал. Мне было некогда возражать.
   
    И вот в один прекрасный понедельник — солнечный, между прочим, апрельский — в моем слаке приходит сообщение от HR.
    HR зовут Кристина. Она добрая. Она улыбается на каждой встрече. Но в ее сообщении улыбки не было.
    «Максим, у тебя накопилось 58 дней неиспользованного отпуска. По трудовому кодексу мы обязаны отправить тебя в отпуск до конца квартала, иначе будет штраф. Пожалуйста, выбери даты до пятницы. Или мы выберем за тебя. И пожалуйста, используй это время серьезно. Иначе ты сгоришь».
    Последнюю фразу — «иначе ты сгоришь» — она написала не курсивом. Но я ее увидел. Она горела. Красным.
    Я сидел. Смотрел на 58 дней. На календарь. На фигму с недорисованным экраном.
    — Куда поедем? — спросила Алена вечером.
    — Я подумал, — сказал я. — Давай в Португалию.
    — Португалию? — она подняла бровь. Ту, правую. — Ты серьезно? В прошлый раз ты отказался от Италии, потому что в отеле не было нормального вайфая.
    — В Португалии есть вайфай. Я проверил.
    Она посмотрела на меня. Долго.
    — Макс, — сказала она. — Ты берешь ноутбук в отпуск?
    — Ну... да. А вдруг что-то срочное?
    — Все, — сказала Алена. Встала. Ушла в спальню. Закрыла дверь.
    Я постучал через час.
    — Ален, ты чего?
    — Макс, — сказала она из-за двери. — Я люблю тебя. Но я не поеду в отпуск, где ты каждые полчаса проверяешь почту. И не поеду туда, где ты говоришь «сейчас, одну секунду, я только отвечу» — и отвечаешь три часа. Поезжай куда хочешь. Один. А я поеду в Португалию. С Ирой. Ира не будет проверять почту.
    Я открыл рот. Закрыл.
    — Но...
    — Макс. Пожалуйста. Подумай. Ты когда в последний раз был без телефона больше двух часов?
    Я подумал.
    Не вспомнил.
    Она уехала через три дня. В Лиссабон. Я помог собрать чемодан. Чемодан был розовый. Я держал его, пока она застегивала молнию.
    — Ален, — сказал я. — Ты серьезно? Одна?
    — С Ирой, — поправила она. — Не одна.
    — Я хотел сказать... без меня.
    Она посмотрела на меня. Взяла чемодан.
    — Макс. Ты сам выбрал. Не я.
    И уехала.
    Дверь закрылась. Я стоял в прихожей. Смотрел на ее тапки. Две пары. Одни — розовые пушистые. Другие — синие, с зайцами. Она их любила. Надевала, когда мерзли ноги.
    Я остался.
    Потом подумал: надо что-то решать.
    58 дней. Куда?
    Португалию отменили. Италию отменили. Турцию — там вайфай, но все равно не хочется одному.
    Я позвонил бабушке.
    Бабушке — восемьдесят два. Живет в деревне. Три часа от Москвы, если на машине, и пять, если на электричке — потому что от станции еще семь километров на автобусе, который ходит раз в три часа.
    — Бабуль, привет.
    — Максимка? — голос у нее скрипучий, как несмазанная дверь. Но теплый. — Ты чего звонишь? Случилось чего?
    — Нет, бабуль. Все нормально. Я... я подумал, может, приеду? В гости.
    Пауза. Такая длинная, что я подумал — отключилась.
    — Приезжай, — сказала она. — Картошку поможешь посадить.
    — Бабуль, я не умею картошку сажать.
    — Научишься.
    Я засмеялся. Она — нет.
    — Приезжай, — повторила она. — Давно не был.
    Два года. Я не был два года. Приезжал на Новый год — посидел три часа, подарил теплые носки, уехал. Она смотрела вслед. Я видел в зеркало заднего вида.
   
    Приехал.
    Электричка. Автобус. Семь километров тряски. Дорога разбитая — ямы такие глубокие, что водитель объезжал их по полю. В полях — никого. Только ветер и сухая трава прошлогодняя.
    Деревня.
    Знаете это чувство? Как будто ты приехал туда на машине времени. Но не туда, где раньше было хорошо, а туда, где вообще другое время. Дома — низкие, покосившиеся. Заборы — из сетки-рабицы и старых досок. Собака лает где-то — не злая, просто ей скучно.
    Я захожу во двор.
    Бабушка стоит на крыльце. Маленькая, в платке, в фартуке. Руки в муке.
    — Приехал, — говорит. Не спрашивает, а утверждает.
    — Приехал, бабуль.
    — Проходи. Блины стынут.
    Я зашел.
    Дом пахнет... как пахнет дом у бабушки? Печкой? Хлебом? Старым деревом? Нет. Всем сразу. И еще чем-то неуловимым — может быть, тем, что здесь время течет не так, как в Москве. Медленнее. Как патока.
    Бабушка наливает чай. Из самовара. Настоящего. Я даже не знал, что у нее есть самовар.
    — Бабуль, а вайфай у тебя есть?
    Она посмотрела на меня как на человека, который спросил, есть ли у нее летающая тарелка.
    — Чего?
    — Интернет. Ну, чтобы к компьютеру подключиться.
    — Нет у меня компьютера. Телевизор есть. Два канала. Первый и «Культура». Петрович говорил, можно третий подключить, антенну поставить, да только я не хочу.
    Я кивнул. Достал телефон. Проверил. Одна палочка. Нет, полпалочки.
    — А где ловить лучше? — спросил я.
    Бабушка пожала плечами. Потом показала на окно.
    — Вон там, в сарае. Петрович говорит, у него ловит. Он там смс-ки получает.
    Сарай. Крыша шиферная. На нее я и залез на следующий день.
    Первый день я еще как-то продержался. Проверил почту утром — там было три письма. Ничего срочного. Потом в обед — еще пять. Два из них — с пометкой «срочно» от коллег, которые просто отметили меня в задаче, чтобы я видел. «Срочно» в нашем отделе — это как «здравствуйте». Не означает ничего.
    Второй день — хуже.
    Восемнадцать писем. Одно важное — от продуктового директора: «Макс, посмотри новый бриф по платежам». Семнадцать — мусор.
    Я сидел на крыше сарая. Ноги свесил. Телефон держал над головой, как факел. Одна палочка. Иногда ноль.
    — Максимка! — крикнула бабушка снизу.
    — А?
    — Ты чего на крыше делаешь?
    — Работаю, бабуль.
    — На крыше?
    — Ну да.
    Пауза. Я ждал, что она скажет что-то вроде «слезь, убьешься». Или «что люди подумают».
    Она сказала:
    — Блины стынут.
    Я слез.
    Блины были с творогом. Горячие. Я ел и думал: а ведь я не ел горячих блинов с творогом, наверное, лет двадцать. В Москве мы покупаем готовые. Или заказываем. Или не едим вообще.
    — Бабуль, — сказал я. — А ты знаешь, кто такой Стив Джобс?
    Она налила чай. Подумала.
    — Не знаю. А кто?
    — Ну... он придумал айфон. Телефон такой. Умный.
    — А чем он умный? — спросила бабушка. — Чтобы говорить, умный не надо. Чтобы смс писать — тоже. А остальное — баловство.
    Я хотел возразить. Что остальное — это вся моя жизнь. Что я проектирую экраны, на которых люди тыкают пальцами. Что без этих экранов я никто.
    Но не возразил.
    Потому что она права.
    Третий день.
    Утром я пошел на крышу сарая. Снова. Телефон в руке. Поймал палочку. Одно письмо. Потом второе. Потом третье.
    И тут я перегнулся.
    Не знаю зачем. Может, сигнал ловил. Может, просто потерял равновесие.
    Телефон выскользнул. Прямо в колодец.
    Я смотрел, как он падает. Не быстро. Медленно. Кувыркаясь в воздухе. Экран мигнул — поймал последний луч солнца — и исчез.
    Плюх.
    Тишина.
    Я стоял над колодцем. Смотрел в черную воду. Ждал, что телефон всплывет. Что экран загорится. Что кто-то позвонит.
    Ничего.
    Тишина.
    Понимаете, тишина — она бывает разная. В Москве тишина — это когда нет звука машин за окном. Но все равно есть гул. Фоновый. От холодильника, от компьютера, от телефона на зарядке, от уведомлений, которые ты выключил, но они все равно ждут.
    А здесь тишина — другая.
    Здесь слышно, как муха бьется о стекло. Как ветер трогает листья смородины. Как бабушка в доме переставляет чашку.
    Я стоял. Слушал.
    Минуту. Две. Пять.
    Потом спустился.
    — Максимка, — сказала бабушка. — Ты чего такой бледный?
    — Телефон утонул, бабуль. В колодце.
    Она посмотрела на меня. Потом на колодец. Потом снова на меня.
    — Достать?
    — Не надо. Там уже... вода. Он не работает.
    — Жалко, — сказала бабушка. — Дорогой, поди?
    — Дорогой.
    — Ничего, — сказала она. — Главное, что ты жив. Блины будешь?
    Я не хотел блины. Я хотел в панику. Но паника не пришла. Потому что вместе с телефоном в колодце утонуло что-то еще. Может быть, тревога. Может быть, чувство, что я должен быть на связи 24/7. Может быть, иллюзия собственной важности.
    Я сел за стол.
    — Буду, бабуль.
    Тот день стал поворотным.
   
    Не сразу. Не щелчком. А постепенно — как вода, которая нагревается на медленном огне.
    Я начал замечать.
    Раньше я смотрел, но не видел. А теперь — видел.
    Как бабушка разговаривает с соседкой через забор. Тетя Зина — ей за семьдесят, ходит с палкой. Они говорят полчаса. Про капусту. Про то, что у Тани-врача новый халат — белый, с вышивкой. Про то, что дождь будет после обеда, потому что у Петровича колено скрипит.
    Без повода. Без темы. Без «давай созвонимся».
    Просто — стоят и говорят.
    Я сидел на лавочке и слушал. Как дизайнер. Как человек, который изучает пользовательский опыт.
    Вот тебе, Максим, пользовательский путь. Бабушка Нюра и тетя Зина. Экран — забор. Сценарий — любой. Точки касания — утро и вечер. Онбординг не нужен — они знакомы сорок лет.
    Я бы мог нарисовать этот сценарий. Но зачем? Он и так идеален.
    Вечером пришел Петрович. Сосед. Лет семидесяти. Руки — узловатые, как корни. В зубах — папироса, которую он не курит, а держит для запаха.
    — Здорово, Максим, — сказал он. — Слышал, телефон утопил.
    — Утопил.
    — Бывает. У меня в прошлом году утоп. Прямо в унитазе. Звонил, выронил. Вода — она знаешь, какая хитрая? Все забирает.
    Он достал домино. Костяшки желтые, старые.
    — Садись, — сказал. — Сыграем. Или не умеешь?
    — Не умею, — признался я.
    — Научишься.
    Мы играли три часа. Самовар. Бабушкино варенье. Мухи о стекло. Потом еще чай. Потом Петрович рассказал, как в семьдесят первом работал на стройке в Монголии. Как привез оттуда шерстяной платок — бабушке, она до сих пор его хранит.
    Потом он спросил:
    — Ты кем работаешь, Максим?
    Я начал объяснять.
    Про UI. Про интерфейсы. Про пользовательский путь. Про точки касания. Про сценарии взаимодействия.
    Петрович слушал. Костяшки переставлял. Смотрел в доску.
    — Понял, — сказал он наконец. — Ты, значит, думаешь за людей. Как им удобнее кнопки нажимать.
    — Ну... в общем, да.
    — А они все равно нажимают не так?
    Я засмеялся.
    — В общем, да.
    Петрович кивнул. Спокойно. С видом человека, которого жизнь уже ничем удивить не может.
    — У меня тоже так. Повесил калитку — открывается влево. Все тянут вправо. Уже три года.
    Я смотрел на него. Открыл рот.
    — Что? — спросил Петрович.
    — Ничего, — сказал я. — Просто... это лучшее описание моей работы, которое я слышал.
    — Да ну, — сказал Петрович. — Ерунда. Ты просто смотри, куда люди тянут, и перевешивай. Калитку. Кнопку. Неважно.
    — А если не дают перевесить? — спросил я. — Если говорят: «Калитка должна открываться влево, потому что так в дизайн-системе»?
    Петрович пожал плечами.
    — Тогда поставь табличку. «Тяни влево». Или сними калитку совсем. Пусть через забор лезут.
    Я засмеялся. Петрович — нет.
    — Я серьезно, — сказал он. — Если людям неудобно — меняй. Не можешь изменить — убирай. Не хочешь убирать — не жалуйся.
    Вот так. Три предложения. От сантехника, простите, от пенсионера с домино. А я пять лет учился на курсах, читал Нильсена Нормана, защищал дизайн-системы перед стейкхолдерами. И самое мудрое, что я услышал про свою профессию, сказал мужик с желтыми костяшками.
    — Петрович, — сказал я. — А ты не хочешь в Москву? Работу найти? UI-консультантом?
    Он посмотрел на меня.
    — Сынок, — сказал он. — Мне семьдесят два. Я не знаю, что такое Ю-Ай. Я знаю, что калитка открывается не туда. И что помидоры нельзя поливать в жару — треснут. И что после бани хорошо выпить квасу. А остальное — не мое.
    Он встал. Попрощался. Ушел в темноту.
    Я остался с бабушкой.
    Она мыла посуду. Гремела тарелками.
    — Бабуль, — сказал я. — А почему ты меня раньше не звала? Я бы приезжал чаще.
    Она выключила воду. Повернулась.
    — Звала, Максимка. Каждый год звала. Ты говорил — некогда. Я верила.
    Я молчал.
    — Ты теперь часто будешь приезжать? — спросила она.
    — Да, бабуль. Буду.
    Она улыбнулась. По-настоящему. Так, что морщины разбежались.
    — Ну и ладно, — сказала она. — Иди спать. Завтра картошку посадим.
    — Я не умею.
    — Научишься.
   
    Я уехал через пять дней. Не через 58 — не смог, не выдержал? Нет, выдержал бы. Но надо было работать. И Алена вернулась из Португалии.
    Перед отъездом бабушка сунула мне в руку записную книжку. Старую, в клетку, обложка из дерматина, пружинка ржавая.
    — На память, — сказала. — Тут телефоны. Мой, Петровича, тети Зины, аптеки. Вдруг пригодится.
    Я открыл. Восемь номеров. От руки. Шариковой ручкой. С нажимом — бабушка всегда давила, когда писала.
    «Нюра». «Петрович». «Таня-врач». «Зина-соседка». «Коля-сын». «Аптека». «Такси Федор». «Магазин — Семен».
    Никаких должностей. Никаких компаний. Никаких QR-кодов. Никакого «главный специалист отдела амбулаторной помощи» — просто «Таня-врач». И этого достаточно.
    В электричке я включил новый телефон. Кнопочный, потому что в районном центре не было смартфонов — только такие, для дедушек. Серый корпус. Маленький экран. Кнопки с цифрами, как в двухтысячном.
    Вставил старую симку.
    Загрузились контакты. 417 штук. Все синхронизировались из облака. Я смотрел на них. Игорь из ЭлектронТорга. Марина из ФинансГрупп. Света из КонсалтПро. Алексей — я до сих пор не помню, кто это.
    Я попробовал открыть LinkedIn.
    Ошибка.
    Попробовал открыть почту.
    Ошибка.
    Попробовал открыть слак.
    Ошибка.
    Телефон просто не умел этого. Он умел звонить и отправлять смс. И все.
    Я сидел. Смотрел на ошибку.
    Потом убрал телефон.
    Достал бабушкину записную книжку. Восемь номеров. Восемь живых людей, которым не нужен LinkedIn. Которые не напишут «давай созвонимся», а просто позвонят. Или не позвонят — но это не страшно.
    Я открыл контакты в телефоне. Нашел «Баба Нюра». Смотрел на это. «Баба Нюра» — так она была записана лет десять назад, когда я купил первый смартфон и перенес номера со старой симки.
    Стер.
    Написал: «Бабушка Нюра».
    Добавил в избранное.
    Первый раз за тридцать шесть лет.
    За окном электрички — подмосковные поля. Потом заборы. Потом пятиэтажки. Потом Москва.
    Я смотрел и думал.
    Вот я — UI-дизайнер. Я проектирую пользовательский опыт. Я думаю за людей — куда им нажимать, чтобы им было хорошо. А сам не умел нажать на самую простую кнопку — кнопку «приехать к бабушке».
    И теперь у меня новый пользовательский путь. Без онбординга. Без дизайн-системы. Без согласований.
    Просто — электричка. Автобус. Семь километров тряски.
    Крыша сарая. Блины с творогом.
    Калитка, которая открывается не в ту сторону.
    И записная книжка в клеточку.
    Восемь номеров.
    Приеду еще. Честно.
   
    Алену встретил на вокзале. С чемоданом. Загорелая.
    — Ну как? — спросила она.
    — Хорошо, — сказал я. — А ты?
    — Португалия прекрасна.
    Мы поехали домой. В машине я молчал. Она молчала. Потом на светофоре она взяла меня за руку.
    — Макс, — сказала она. — У тебя телефон новый? Кнопочный?
    — Да. Старый утонул.
    — И ты не купил смартфон?
    — Не успел. Завтра куплю.
    Она посмотрела на меня.
    — Не покупай, — сказала она.
    — Что?
    — Не покупай завтра. Купи через неделю.
    — А работа?
    — А работа подождет. Ты же в отпуске.
    Я хотел сказать, что отпуск кончился. Что завтра утром встреча с продактом. Что мне нужно ответить на восемнадцать писем.
    Но не сказал.
    Потому что вспомнил бабушку. И Петровича. И калитку.
    — Ладно, — сказал я. — Через неделю.
    Алена улыбнулась. Той улыбкой, которой не улыбалась давно.
    — Пять звезд, — сказала она.
    Я засмеялся.
    Зеленый свет.
    Мы поехали.
    Дома я достал бабушкину записную книжку. Открыл на первой странице. Там было написано шариковой ручкой, с нажимом:
    «Максимка. Приезжай чаще. Блины всегда будут».
    Я положил книжку на тумбочку. Рядом с кнопочным телефоном.
    Спокойной ночи.