Папа без ушей

    Утро началось с того, что я обнаружил в своей левой туфле обслюнявленную голову Человека-паука. Вероятно, это было приношение от младшего, Артемки, который в свои четыре года верит в магический реализм больше, чем в чистку зубов. Я вытряхнул супергероя, вздохнул и посмотрел в зеркало. Оттуда на меня взглянуло лицо человека, который только что проиграл войну с подушкой и, судя по мешкам под глазами, понес катастрофические потери.
    Моя работа — это радость. Профессиональная, консервированная радость со сроком годности до шести вечера.
    В углу прихожей, на вешалке, безжизненно висел Кролик. Огромный, розовый, с неестественно белым животом и глазами-блюдцами, в которых застыл экзистенциальный ужас. Если бы Сальвадор Дали решил подработать на детских утренниках, он бы нарисовал именно это. У Кролика были длинные, армированные проволокой уши. Одно из них всегда чуть подламывалось, придавая всей конструкции вид существа, пережившего тяжелый инсульт, но сохранившего оптимизм.
    — Игорь, ты завтрак пропустишь, — донеслось из кухни. Голос Марины был сухим, как прошлогодний тост.
    Я вошел в кухню, стараясь не наступить на разбросанные детали конструктора Lego. Это как прогулка по минному полю, только вместо взрывчатки — острая пластмасса, вонзающаяся в пятку.
    Марина сидела за столом и с каким-то методичным ожесточением намазывала масло на хлеб. Она не смотрела на меня. Она смотрела сквозь меня, куда-то в район моих несуществующих ушей.
    — Ты опять не побрился, — заметила она, не меняя интонации.
    — Это часть образа, — соврал я, наливая себе кофе. — Суровый Кролик-отшельник. Дети любят драму.
    — Дети любят конфеты и когда ты падаешь на пятую точку. Твоя внутренняя глубина их не волнует.
    Она была права. В этом и заключалась трагедия моей карьеры. Я, человек с дипломом театрального училища, читавший Станиславского в оригинале (ладно, не в оригинале, но с большим уважением), каждое утро натягивал на себя три килограмма синтетического меха, чтобы выслушивать жалобы пятилетних критиков на недостаточно сладкие леденцы.
    — Папа! — в кухню влетел Артемка. Он замер в дверях, подозрительно оглядывая мою фигуру в помятой футболке.
    — Привет, чемпион, — я попытался изобразить отцовскую нежность.
    Артемка попятился. Его нижняя губа начала предательски дрожать.
    — Где Кролик? — шепотом спросил он.
    — Кролик спит, Тема. Это я, папа.
    — Нет. У папы нет ушей. Папа страшный.
    Он развернулся и с ревом убежал в детскую. Марина вздохнула и отложила нож.
    — Вот видишь? Ты его пугаешь своим реализмом, Игорь. В нем сейчас живет архетипический страх перед лысой обезьяной. Верни ребенку праздник. Или хотя бы надень капюшон.
    Я допил кофе. Горько. В голове крутилась мысль, что Кролик, висящий в коридоре, получает гораздо больше уважения и любви, чем человек, который находится внутри него. Это было похоже на плохой английский детектив: тело на месте, а душа объявлена в международный розыск.
    Я подошел к вешалке, снял розовую шкуру и начал процесс превращения. Сначала ноги — толстые, набитые поролоном «лапы», в которых потеешь через три минуты после старта. Потом туловище. И, наконец, голова.
    Внутри пахло старой ватой, дешевым парфюмом и легким отчаянием предыдущих смен. Я застегнул молнию. Мир сузился до двух сетчатых отверстий на уровне носа Кролика.
    Я заглянул в детскую.
    — Ку-ку! — выдавил я из себя фальшивый, неестественно высокий голос.
    Артемка мгновенно просиял. Он подбежал и обнял мой поролоновый живот.
    — Кролик! Ты пришел! А где тот дядя, который здесь стоял?
    — Ушел в нору, — прохрипел я под маской. — За морковкой.
    Марина, проходя мимо с тарелкой каши, легонько хлопнула Кролика по круглому розовому боку.
    — Вот видишь. Сразу другой человек. Ты, кстати, не забудь: сегодня у нас юбилей у дочки прокурора. Там нельзя просто «ку-ку». Там нужен экшн.
    Я посмотрел на себя в зеркало. Из-за сетки мои собственные глаза казались маленькими, загнанными зверьками в огромном розовом вольере.
    Моя интуиция подсказывала мне, что я достиг дна. Но снизу постучали — это был Артемка, требующий, чтобы я попрыгал. И я попрыгал. Кролики не спорят с клиентами, особенно если клиенты — их собственные дети.
   
    Работа аниматора — это не искусство. Это антропологическое исследование в условиях повышенной задымленности от вейпов родителей и криков «хочу еще».
    Дом прокурора Соколова напоминал Версаль, который подвергся нападению вандалов с очень хорошим вкусом. Мраморные полы были усеяны обрывками оберточной бумаги, а под хрустальной люстрой стоял батут в виде замка.
    Я стоял в углу, пытаясь дышать. В костюме Кролика температура воздуха приближается к температуре на поверхности Меркурия. Мой напарник, Жека, в костюме Железного Человека, выглядел не менее жалко. Его пластиковый шлем запотел, и он периодически врезался в антикварные вазы.
    — Игорь, — прошипел Железный Человек из-под маски, — если я сейчас не выпью воды, я детонирую. В этом реакторе в груди у меня реально начинает что-то плавиться.
    — Терпи, Старк, — отозвался я. — К нам идет группа захвата.
    Группа захвата состояла из пяти девочек в пышных платьях, которые делали их похожими на взбесившиеся пирожные безе. Во главе шла именинница — Ангелина. На ее лице читалось выражение, с которым римские императоры решали судьбу гладиаторов.
    — Кролик, — сказала она, ткнув пальцем в мой живот. — Почему ты такой облезлый?
    — Я... я линяю, деточка, — ответил я, стараясь придать голосу мудрость лесного духа. — Весна, понимаешь?
    — Сейчас осень, — отрезала Ангелина. — Папа сказал, что ты лучший аниматор в городе. Но ты выглядишь как дедушкина старая мочалка.
    Железный Человек рядом со мной издал звук, похожий на подавленный смешок или предсмертный хрип.
    — Слушай, Ангелина, — я присел на корточки, что в моем костюме было сродни подвигу акробата. — Кролики — они как люди. Бывают дни, когда уши не стоят, а морковка не радует. Но я принес вам чудо.
    Я полез в потайной карман и достал пачку фокусов. Дети — странные существа. Они могут жить в доме со встроенным кинотеатром, но будут пять минут с открытым ртом смотреть, как ты достаешь изо рта бесконечную красную ленту.
    Следующие два часа превратились в сюрреалистический марафон. Я прыгал, пел песни про морковную любовь и позволял Ангелине дергать меня за уши. Каждое дерганье отдавалось в моей шее тупой болью. Прокурор Соколов стоял поодаль, попивая что-то янтарное из пузатого бокала, и благосклонно кивал. Он смотрел на меня так, как смотрят на хорошо работающий кондиционер.
    — Молодец, заяц, — сказал он, когда официальная часть закончилась и детей повели есть торт. — Душевно. Даже моя стервоза... то есть дочка, довольна.
    Он протянул мне купюру. Она пахла кожей и властью.
    — Спасибо, — сказал я, едва ворочая языком.
    В гримерке — которая на самом деле была прачечной — мы с Жекой наконец сорвали с себя головы.
    Лицо Жеки было багровым. Мое — серым.
    — Знаешь, что самое страшное? — спросил он, вытирая пот полотенцем.
    — Что?
    — Мне начинает казаться, что я реально Тони Старк. Когда я снимаю шлем, я чувствую себя голым. Как будто мир без пластикового фильтра слишком... настоящий.
    Я промолчал. Я не чувствовал себя Кроликом. Я чувствовал себя чехлом. Знаете, бывают такие чехлы для телефонов — силиконовые, мягкие. Внутри — сложная электроника, чувства, мысли о неоплаченной ипотеке и кризис среднего возраста. А снаружи — просто розовая субстанция с ушами.
    Я вышел на улицу. Был вечер. Воздух казался невероятно вкусным. Я закурил, прислонившись к забору особняка. Мимо проходила пара. Девушка посмотрела на меня, потом на голову Кролика, которую я держал под мышкой.
    — Ой, смотри, какой милый, — шепнула она спутнику.
    — Это просто работа, — громко сказал я ей вслед.
    Она вздрогнула. Видимо, Кролики не должны разговаривать голосом разочарованного в жизни бухгалтера.
    Домой я ехал в метро. Голову Кролика я положил на колени. Люди в вагоне старательно отводили глаза. В нашем обществе принято игнорировать безумие, если оно упаковано в поролон. Напротив меня сидел старик в потрепанном пальто. Он долго смотрел на розовые уши, потом перевел взгляд на меня.
    — Тяжело? — спросил он.
    — Потею, — честно ответил я.
    — Ничего, сынок. Главное, что ты не волк. Волков никто не любит. А зайцев... зайцев жалеют.
    Я вышел на своей станции. Мне не хотелось, чтобы меня жалели. Мне хотелось, чтобы меня узнали.
   
    Подъезд встретил меня запахом жареного лука и безысходности — классический коктейль спального района. Я тащил голову Кролика за левое ухо, и оно жалобно шаркало по заплеванному линолеуму лифта. В зеркале лифта я увидел не отца семейства, а сообщника по сокрытию улик. Розовая морда с вытаращенными глазами смотрела на меня с немым укором.
    Дверь открылась.
    — Мама, оно пришло! — закричал Артемка.
    «Оно». Заметьте, не «он». Не «папа». Даже не «тот мужик, который иногда приносит алименты в виде шоколадных яиц». Артемка уже четко разделял мир на Кролика и... биологическую подкладку под него.
    Я бросил костюм в угол прихожей. Он осел бесформенной кучей, напомнив мне сдувшееся эго бывшего актера больших и малых. Марина вышла из кухни, вытирая руки о полотенце с изображением гусей. Гуси выглядели более оптимистично, чем она.
    — Соколов звонил, — сказала она. — Доволен. Спрашивал, не можешь ли ты завтра приехать в костюме на открытие какого-то его фонда.
    — Нет, — я стащил носки. — Завтра я планировал побыть человеком. Хотя бы до обеда.
    — Игорь, не начинай.
    — Что «не начинай»? — я замер с одним носком в руке. — Ты видела, как Тема на меня смотрит? Он боится моей бороды. Он думает, что я — это паразит, который сожрал его любимого розового друга.
    — Ну так побрейся. И перестань ныть. Ты же знал, на что шел.
    Я не знал. Честно. В театральном нам обещали Шекспира. Нам обещали Гамлета, мучимого вопросами бытия, а не Кролика, мучимого опрелостями в районе поясницы.
    — Знаешь, — я сел на пол, прямо рядом с меховой шкурой, — я сегодня в метро видел старика. Он сказал, что зайцев жалеют.
    — Старик был прав, — Марина прислонилась к косяку. — Но я не заяц. Я женщина, которой нужно платить за кружок рисования. Твой «интеллектуальный бытовой абсурд» плохо конвертируется в валюту, Игорь. А Кролик — хорошо. Верни того Кролика, за которого я выходила замуж. Он был веселый. Он шутил.
    — Я за него не выходил, — буркнул я. — Я в нем работал.
    Марина ушла. Пауза затянулась так, что в ней можно было бы обустроить небольшую однокомнатную квартиру. Тишина в нашем доме была не зоной отдыха, а зоной отчуждения.
    Я посмотрел на пустую голову Кролика. Внутри нее, в темноте, висела забытая кем-то из детей ириска. Она прилипла к сетке глаза, создавая эффект катаракты. Символично.
   
    Ночью мне снилось, что я расту. Не вверх, а вширь, покрываясь розовым мехом. Пальцы срастались в лапы, а зубы становились длинными и плоскими. Я проснулся в холодном поту.
    Рядом спала Марина. Она дышала ровно, как человек, у которого нет конфликта с собственной шкурой. Я встал, пошел на кухню выпить воды.
    В прихожей было пусто.
    Костюм исчез.
    Сначала я подумал, что это галлюцинация на почве хронического недосыпа. Я потер глаза. Нет, вешалка была пуста. Только на полу сиротливо лежал один тапочек-лапа.
    — Марина! — прошептал я, врываясь в спальню. — Где он?
    — Кто? — она приоткрыла один глаз.
    — Кролик! Его украли!
    Марина вздохнула и села.
    — Игорь, три часа ночи. Кому нужен твой потный кролик? Наверное, Тема утащил к себе в логово.
    Я пошел в детскую. Артемка спал, обняв... голову. Он засунул свои маленькие ручки в прорези для глаз и мирно сопел. Туловище костюма было расстелено поверх одеяла вместо второго пледа.
    Это было похоже на сцену из фильма ужасов, который по ошибке сняли для канала «Карусель». Ребенок спал внутри скальпа своего кумира.
    Я попытался осторожно вытянуть голову Кролика. Артемка хмыкнул во сне и прижал трофей крепче.
    — Мое... — пробормотал он. — Папа, уходи. Уши оставь.
    Я вышел на балкон и закурил. Ночной город мерцал огнями. Где-то там, в вертикальных мегасити — как я когда-то писал в своих неопубликованных романах — люди тоже, наверное, делили себя на части. На тех, кто зарабатывает, и на тех, кто чувствует.
    — Тебе нужно уволиться, — Марина стояла в дверях балкона. На ней был мой старый халат, который был ей велик на три размера. Она казалась в нем маленькой и беззащитной. — Или сменить персонажа. Давай купим костюм Человека-паука? Он хотя бы спортивный.
    — Человек-паук — это ответственность, Марин, — я выпустил дым. — А Кролик — это просто диагноз.
    — Завтра у нас вызов в детский сад, — она подошла ближе и положила голову мне на плечо. — Юбилей воспитательницы. Она хочет, чтобы Кролик вручил ей грамоту от министерства. Это абсурд, я знаю. Но за это платят двойной тариф.
    Я посмотрел на свои руки. Они были обычными. Слегка дрожащими. Без розового пуха.
    — Я пойду, — сказал я. — Но это будет последний раз. Клянусь ушами.
    Марина горько усмехнулась. Мы оба знали, что это ложь. Мы оба знали, что Кролик уже давно пророс внутрь, пустив корни в кровеносную систему нашего семейного бюджета.
   
    Детский сад №42 назывался «Ромашка», но внутри он больше походил на тренировочный лагерь для будущих диктаторов. Стены, выкрашенные в ядовито-зеленый цвет, пахли хлоркой и манной кашей — запахами, которые способны вызвать паническую атаку у любого, кто старше семи лет.
    Воспитательница, Тамара Степановна, женщина объемов неохватных и характера нордического, ждала меня в музыкальном зале. На ней было платье с люрексом, которое сияло, как сверхновая в момент коллапса.
    — Кролик, почему опоздали? — пробасила она.
    — Пробки, Тамара Степановна, — ответил я из-под маски. — У зайцев тоже бывают проблемы с логистикой.
    Она посмотрела на меня сверху вниз.
    — Не умничайте. Вставайте у пианино. Когда я скажу: «А теперь наш лесной гость!», выходите и танцуете «Танец маленьких утят».
    — Но я же кролик. Почему утята?
    — Потому что фонограмма только такая! — отрезала она. — Работайте.
    Я встал за портьеру. Ритм жизни здесь был иным. Отстраненное наблюдение за тем, как тридцать детей в чешках пытаются синхронно хлопать в ладоши, привело меня в состояние легкого транса.
    «Смешное должно быть следствием жизни», — вспомнил я свою же заповедь.
    И жизнь не заставила себя ждать.
    В середине танца, когда я, нелепо задрав лапы, пытался изображать кряканье, ко мне подбежал мальчик. Совсем маленький. На нем были шорты на лямках, которые постоянно спадали. Он не смеялся. Он смотрел на меня с таким выражением, будто я был единственным выжившим свидетелем гибели Помпеи.
    — Кролик, — шепнул он, когда я пролетал мимо в очередном па. — У тебя там человек застрял.
    Я замер. Музыка продолжала играть. Тамара Степановна гневно замахала руками.
    — Что ты несешь, мальчик? — прохрипел я.
    — Я вижу его глаза, — продолжал он. — Ему там плохо. Давай я тебя открою?
    И он дернул за молнию на животе.
    Молния, сделанная китайскими мастерами из переплавленных консервных банок, не выдержала. Она разошлась с треском, обнажая мою несвежую футболку с надписью «I hate Mondays» и волосатый живот.
    В зале наступила тишина. Тишина такая глубокая, что было слышно, как на кухне падает половник.
    Тамара Степановна побледнела. Дети замерли.
    Я стоял в центре зала, наполовину розовый, наполовину — Игорь, 34 года, ипотека, гастрит.
    — Это... это магия! — выкрикнул я, пытаясь спасти ситуацию. — Кролик только что съел человека, но он невкусный! Я его выплевываю!
    Но было поздно. Тот самый мальчик протянул руку и коснулся моей кожи.
    — Ты настоящий, — сказал он. И улыбнулся. — Настоящий лучше, чем тот, мягкий. Ты теплый.
    Я посмотрел на него. На Тамару Степановну. На свои торчащие из разреза ребра.
    В этот момент я почувствовал не стыд. Я почувствовал облегчение. Как будто скальпель иронии наконец-то разрезал этот чертов розовый нарыв.
    Я снял голову. Положил ее на пианино.
    — Да, — сказал я, обращаясь к тридцати парам глаз. — Я настоящий. И я очень хочу пить.
   
    Домой я шел пешком. Голову Кролика я оставил в «Ромашке». Сказал Тамаре Степановне, что это дар министерства — пусть дети тренируют на ней удары или основы таксидермии, мне уже все равно.
    В кармане лежали мятые деньги за прокурорский юбилей. На них можно было купить много всего: хлеб, молоко, новые носки или иллюзию того, что завтра будет как-то иначе.
    Я зашел в подъезд. Лифт не работал. И это было правильно. Кролики прыгают, а люди — люди ходят по лестницам, считая ступеньки и свои грехи.
    Марина открыла дверь до того, как я вставил ключ. Она посмотрела на мои пустые руки, потом на мое лицо. На лице, подозреваю, была написана вся мировая скорбь, смешанная с крошками театрального грима.
    — Где он? — спросила она. Тихо так. Без наезда.
    — Ушел в лес, — ответил я. — Решил сменить амплуа.
    Я прошел на кухню. Сел. Марина поставила передо мной тарелку с супом. Он был горячий, пах лавровым листом и чем-то домашним, чего не купишь ни за какие прокурорские гонорары.
    Из детской выглянул Артемка. Он долго всматривался в меня. Без страха. Скорее с тем любопытством, с которым изучают редкий вид насекомого, который внезапно заговорил.
    — Пап? — позвал он.
    — Да, Тем.
    — А уши вырастут?
    — Нет, малыш. У папы — нет. У папы теперь только голова. Зато настоящая.
    Артемка подошел и осторожно потрогал мою щеку. Колючая. Настоящая.
    — Ладно, — вздохнул он. — Тогда дай конфету. Кролики всегда дают конфеты.
    Я полез в карман. Конфет не было. Зато там была старая ириска, та самая, «катаракта». Я протянул ее сыну. Он взял ее как величайшее сокровище и ушел.
    Марина села напротив. Она долго молчала, а потом вдруг улыбнулась. Не той дежурной улыбкой менеджера по праздникам, а той, за которую я когда-то полюбил ее на втором курсе, когда мы оба верили, что сцена — это жизнь.
    — Знаешь, Игорь, — сказала она, — без ушей ты выглядишь... выше.
    Я взял ложку. Суп был отличный.
    Смешное действительно рождается из жизни.
    Особенно тогда, когда ты перестаешь притворяться кем-то, у кого есть запасная нора.