Переводчик
Меня зовут Алла. Я переводчик с немецкого.
Когда я говорю это в гостях — а я говорю редко, потому что в гости меня надо затаскивать арканом, — люди обычно оживляются. «О, немецкий! — говорят. — А вы читали Гете в оригинале?» Или: «Переведите что-нибудь из Рильке, это так романтично».
Я не перевожу Рильке.
Я перевожу техническую документацию.
Насосы. Компрессоры. Промышленные фильтры. Системы вентиляции. Гидравлические прессы. Иногда — если повезет — что-нибудь про автоматические линии розлива. Это праздник, потому что там есть движущиеся части и красивые схемы.
Знаете, что такое техническая документация? Это когда немец сидит в своем инженерном бюро, пьет кофе из белой кружки — я уверена, что белой, потому что черные не гигиеничны, — и пишет: «При повышении давления свыше 2,5 бар предохранительный клапан должен открыться автоматически». Все. Никаких «возможно», никаких «наверное», никаких «при определенных обстоятельствах». Клапан открывается — клапан закрывается.
Это как таблица умножения. Только вместо цифр — насосы.
Однажды коллега — мы учились вместе в универе, теперь она переводит художественную литературу, представляет себе? — спросила меня:
— Алла, тебе не скучно?
Я подумала.
Серьезно. Села, отставила чашку с чаем, подумала минуту.
— Нет, — сказала я. — Там все понятно. Клапан открывается — клапан закрывается. Никаких сюрпризов.
Она посмотрела на меня с сочувствием, как смотрят на человека, который добровольно ест овсянку без сахара. Я пожала плечами.
Понимаете, я люблю, когда все понятно.
Когда я была маленькой — лет семь или восемь — я пересчитывала спички в коробке. Перед тем как зажечь. Всегда. Мама смеялась: «Аллочка, ты чего? Их там ровно сорок». Я знала, что их сорок. Но пересчитывала. Потому что, если вдруг окажется тридцать девять — это будет сюрприз. А сюрпризов я не люблю.
В школе я любила алгебру. Не за цифры — за порядок. Есть уравнение, есть алгоритм, есть ответ. Все предсказуемо. Сочинения по литературе я ненавидела. «Что хотел сказать автор?» — откуда я знаю, что он хотел сказать? Может, он хотел сказать, что ему надоело писать, и он пошел пить чай? А вы все придумываете про «лишнего человека» и «луч света в темном царстве».
В институте я выбрала переводческое. Меня спросили: «Художественный или технический?» Я не задумываясь ответила: «Технический». Преподавательница — пожилая дама с брошкой-камеей — поджала губы: «Девушка, это очень скучная работа». «Мне нравится скучная», — сказала я. Она не спорила.
Двадцать лет прошло. Я ни разу не пожалела.
Работаю из дома. Фриланс. Заказы приходят на почту — я наработала репутацию, меня знают. Сначала мелкие фирмы, потом крупные, потом постоянные. Сейчас у меня три постоянных заказчика. Один — из Дюссельдорфа, производство фильтров для воды. Второй — из Гамбурга, упаковочное оборудование. Третий... третий я не помню откуда, честно. Где-то на юге. Но платят хорошо, и это главное.
Вот такой расклад.
Обычный вторник.
Дождь. В Москве дождь в октябре — это не дождь, это состояние души. Серое небо, мокрый асфальт, окна в разводах. Я сижу на кухне — там светло, потому что окно выходит во двор, и двор широкий, не заставленный машинами. Передо мной ноутбук. Справа — чашка кофе. Слева — словарь, хотя я уже два года почти не открываю его, все в голове.
Проверяю почту.
Два письма.
Первое — из Гамбурга. «Алла, привет. Срочный заказ. Инструкция, 12 страниц. Срок — сегодня до 18:00 по Москве. Ставка обычная. Спасибо».
Второе — из Дюссельдорфа. Тоже заказ. Тоже срочный. Тоже сегодня.
Я смотрю на часы. 9:30. Восемь с половиной часов. Две инструкции. Одна — 12 страниц, вторая — 9. В обрез, но можно. Я беру Гамбург первым — он больше.
Открываю файл.
И тут я вижу заголовок.
На немецком, естественно. Крупными буквами, жирным шрифтом.
BETRIEBSANLEITUNG FÜR KREMATIONSANLAGE
Я делаю глоток кофе.
Жую.
Смотрю на экран.
Крематорий.
Инструкция по эксплуатации крематория.
Нет, я не испугалась. И не вздрогнула. И не подумала «боже мой, смерть, бренность, вот она я». Ничего такого. Я подумала: «Интересно, сколько страниц ушло на описание горелки?»
Честно.
Потому что для меня это просто оборудование. Как насос. Как компрессор. Как промышленный фильтр. У него есть температурный режим, время цикла, регламент обслуживания камеры, требования к вентиляции. Все как у людей.
Ну, не совсем как у людей. Но почти.
Я открываю словарь. На всякий случай. Проверяю слово «Kremationsanlage». Все верно. Крематорий. Не ошиблась.
Начинаю переводить.
И вот что странно — работа идет. Как обычно. Слово за словом, предложение за предложением. Немецкий — язык аккуратный, как немецкая инженерия. Все на своих местах. Подлежащее — сказуемое — дополнение. Придаточные предложения нанизываются друг на друга, как колбаски на вертел. Термины точные, без двусмысленности.
«Die Zündtemperatur des Brenners darf 850°C nicht überschreiten». Температура воспламенения горелки не должна превышать 850°C.
«Der Verbrennungsvorgang dauert durchschnittlich 75 Minuten». Процесс горения длится в среднем 75 минут.
«Die Asche wird nach Abschluss des Zyklus automatisch in die Auffangvorrichtung überführt». Зола по завершении цикла автоматически передается в приемное устройство.
Все. Никакой поэзии. Никакой философии. Никаких «душа улетает» или «прах к праху». Просто зола и приемное устройство.
Клапан открывается — клапан закрывается.
Где-то около двенадцати я делаю перерыв. Наливаю новый кофе. Смотрю в окно. Дождь не кончается. На подоконнике стоит герань — мамина, она привезла черенок из Твери три года назад, и герань до сих пор жива, хотя я забываю ее поливать.
Я думаю.
Не о смерти. Нет.
О том, кто это написал.
Не абстрактный «немецкий инженер». А человек. Конкретный человек. Сидел за столом — может, в Дюссельдорфе, может, в другом городе, я не знаю. Пил кофе — из белой кружки, я в этом уверена. Смотрел в окно на немецкий дождь — он там тоже идет, наверное, часто. И писал. Аккуратно. Точно. Без сюрпризов.
И я сейчас делаю то же самое. Сижу. Пью кофе. Смотрю в окно на московский дождь. И перевожу.
Мы — этот немец и я — работаем с одним и тем же материалом. Только он его создает, а я перекладываю на другой язык. Но по сути — мы коллеги. Он — инженер документации. Я — переводчик. Мы оба любим, когда все понятно.
И тут меня накрывает.
Не сильно. Не как волна. А как легкая рябь на воде. Потому что я понимаю: этот человек — я. Только на другом конце.
Мы оба не пишем стихов. Не переводим Рильке. Не рассуждаем о «лишних людях». Мы пишем про температурный режим. И нам этого достаточно. Нам даже хорошо.
Это немного пугает.
Слышите? Немного. Не «о боже, я потратила жизнь на насосы». А просто — странное чувство. Будто смотришь в зеркало и видишь не свое лицо, а чужое, но понимаешь, что это ты. Просто в другом городе. В другой стране. С другой кружкой — у него белая, у меня синяя.
Я допиваю кофе. Возвращаюсь к инструкции.
Дальше — больше. После технических характеристик идут разделы про технику безопасности. Про то, что нельзя открывать дверцу во время цикла. Про то, что оператор должен проходить медосмотр раз в полгода. Про то, что помещение должно быть оборудовано вытяжкой.
Все правильно. Все по делу.
К трем часам я заканчиваю. Проверяю. Отправляю. Получаю автоответ: «Vielen Dank, Alla. Wir haben Ihre Übersetzung erhalten». Спасибо, Алла, мы получили ваш перевод.
Автоответ. Без имени. Без «как дела». Просто — получили.
Я закрываю вкладку. Смотрю на второе письмо — от Дюссельдорфа. Инкубатор для яиц.
Открываю.
И тут я смеюсь.
Сижу одна на кухне, в пустой квартире, и смеюсь. Вслух.
Потому что утро началось с крематория. А день заканчивается инкубатором.
Клапан открывается — клапан закрывается.
Одно оборудование сменяет другое. Жизнь — смерть — жизнь. И все это в одной рабочей вкладке, в одном рабочем дне, за одним столом.
Я не знаю, что это — ирония судьбы? Совпадение? Или заказчики специально подобрали такие темы, чтобы я задумалась о вечном? Вряд ли. Им просто нужны были переводы. Им плевать, что крематорий и инкубатор — это две стороны одной медали. Им нужны инструкции.
Мне тоже нужны инструкции.
Я перевожу инкубатор. Там все стандартно. Температура — 37.5°C. Влажность — 55-60%. Поворачивать яйца каждые два часа. На 18-й день прекратить поворачивание. На 21-й день — вылупление.
Никаких «писк цыплят». Никаких «новая жизнь». Просто проценты и дни.
Я заканчиваю в шесть вечера. Как и планировала.
Проверяю. Отправляю. Автоответ: «Vielen Dank, Alla».
Закрываю ноутбук.
Сижу.
За окном все еще дождь. Уже темно. Кофе давно холодный — я не пила с обеда. Герань стоит на подоконнике, мокрая от капель, которые задувает через открытую форточку.
Я смотрю на телефон.
Надо позвонить маме.
Давно не звонила. Три недели? Четыре? Не помню. Все некогда, все заказы. Она обижается, но не говорит. Просто вздыхает в трубку: «Аля, ты жива?» «Жива, мам». «Ну и ладно».
Я беру телефон.
Листаю контакты. Мама — в избранном, сверху. Палец над кнопкой вызова.
И тут я думаю: а что я скажу?
«Привет, мам. У меня сегодня был крематорий и инкубатор. Я переводила инструкции. Все нормально. Клапан открывается — клапан закрывается. Ах да, я не звонила три недели, потому что у меня были насосы и компрессоры. А у тебя что?»
Она скажет: «Аля, ты бы хоть замуж вышла». Или: «Аля, у тебя подружка Катя родила двойню, а ты все с этими насосами». Или просто вздохнет.
Я кладу телефон.
Не сейчас. Завтра. Или послезавтра. Когда закрою тему с инкубатором.
Инкубатор уже закрыт. Но это неважно.
Понимаете, я не боюсь звонить маме. Я просто не знаю, как объяснить ей, что мне хорошо. Что я не страдаю от одиночества. Что меня не пугает крематорий. Что инкубатор не заставляет меня плакать от умиления. Что моя жизнь — это работа, и эта работа меня устраивает.
Как это объяснить человеку, который всю жизнь ждал от меня внуков?
Никак.
Поэтому я не звоню. Откладываю. До завтра. До послезавтра. До тех пор, пока не придумаю слова.
Но я их не придумаю никогда.
Потому что нет таких слов.
Я смотрю на ноутбук. Он закрыт, но я знаю, что внутри — новые заказы. Может, пришли уже. Может, нет. Я не проверяю.
Сижу.
Тишина.
Дождь.
Герань.
И вдруг — я вспоминаю. Не знаю почему. Один заказ. Давний. Лет пять назад. Инструкция по эксплуатации — чего бы вы думали? — промышленного измельчителя отходов. В комплекте шла схема. На схеме был подписан каждый болт, каждая гайка, каждый провод. И внизу, мелким шрифтом, было написано: «Zeichnung Nr. 4711, erstellt von H. Schmidt». Чертеж № 4711, выполнен Х. Шмидтом.
Х. Шмидт.
Я смотрела на эту подпись. Представляла его. Может, Хайнц. Может, Хельмут. Может, Ханс. Сидит. Чертит. Ставит свои инициалы. И не знает, что где-то в Москве женщина по имени Алла переводит его чертеж на русский. И что этот чертеж — про измельчитель отходов — станет частью ее жизни. На один день. На восемь часов.
Вот так же и сегодня.
Человек, который написал инструкцию для крематория, не знает, что я ее перевела. И не узнает никогда. И я не знаю, кто он. Мужчина? Женщина? Молодой? Пожилой? Пьет ли он кофе из белой кружки или из черной? Смотрит ли в окно на дождь?
Не знаю.
Но почему-то мне кажется, что мы с ним могли бы сидеть в одном кафе. Молчать. И понимать друг друга без слов.
Потому что мы оба любим, когда все понятно.
Клапан открывается — клапан закрывается.
Смерть — инкубатор.
Дождь — дождь.
Я встаю. Иду на кухню. Мою кружку — синюю, с трещиной на ручке, но я ее не выбрасываю, потому что привыкла. Ставлю на сушилку.
Завтра будет новый заказ. Может, снова насосы. Может, компрессоры. Может, что-то про автоматические линии розлива — это праздник.
А может, снова крематорий.
Мне все равно.
Потому что клапан открывается — клапан закрывается.
И это единственная правда, в которой я уверена.
На сегодня.
Алла, 38 лет. Переводчик с немецкого. Техническая документация.
Свободна.
Маме позвоню завтра. Честное слово.
Или послезавтра.
Когда закрою тему с инкубатором.