Последний день

    Будильник он поставил на семь, но проснулся в шесть сорок — лежал и смотрел в потолок, пока не сработал сигнал, потом выключил его раньше, чем тот успел по-настоящему зазвонить. Эта привычка появилась давно: просыпаться чуть раньше будильника, как будто организм не доверял механизму и предпочитал сам контролировать момент пробуждения. Оксана когда-то говорила, что это патологическая тревожность. Алексей думал, что просто период легкого сна.
    За окном было темно. В ноябре светает поздно, и те несколько минут между подъемом и выходом из дома всегда проходили в искусственном свете — лампа в прихожей, подсветка плиты на кухне, экран телефона. Алексей сварил кофе, выпил половину стоя у окна, наблюдая, как внизу дворник в оранжевом жилете скребет асфальт скребком — лед еще не замерз, просто мокрый снег, который ночью прихватило. Дворник работал методично, полосу за полосой, и в этом был какой-то успокаивающий автоматизм.
    Остаток кофе он вылил в раковину. Подумал: первый раз за несколько лет он едет на работу, где не нужно торопиться. Можно было выйти на двадцать минут позже. Или на час. Или вообще не выходить — все равно все будет сделано.
    Вышел на двадцать минут раньше.
    В прихожей долго стоял перед зеркалом, завязывая шарф, и не сразу понял, что на самом деле просто медлит. Шарф был завязан нормально с первого раза. Он перевязал его еще раз, потом взял куртку, потом вернулся на кухню — показалось, что не выключил плиту. Плита была выключена.
    Дорога до офиса занимала обычно минут сорок пять с учетом пробок. Сегодня он поехал чуть раньше — вышел без пятнадцати восемь, хотя обычно в восемь. Пробок почти не было: либо люди еще не успели собраться, либо они в этот день по какой-то причине никуда не торопились. Алексей ехал по мокрому асфальту, слушал радио — что-то говорили про погоду, про пятницу, про акции в каком-то магазине электроники, — и думал о том, что, в общем-то, ничего не изменится. Работа останется. Процессы останутся. Дедлайны, отчеты, задачи в трекере — все это никуда не денется. Просто людей станет меньше.
    Точнее, не станет совсем.
    Он припарковался у дальнего края стоянки — привычное место, хотя сегодня мог занять любое. Директорское, если хочется. Или то, у самого входа, где обычно стоял Игорь. Все свободно. Выбирай. Алексей поставил машину туда, где всегда ставил. Заглушил двигатель, но не вышел сразу. Сидел и смотрел на стеклянный фасад бизнес-центра, на свое отражение в лобовом стекле — немного размытое, немного чужое, как бывает с отражениями в неровном стекле. Потом вышел, закрыл машину и пошел ко входу в офис.
    Виталий на входе кивнул привычно. Алексей приложил пропуск к турникету, прошел. Лифт поднял его на седьмой этаж. Двери открылись, и он шагнул в коридор с мигающей лампой и пятнами на потолочных плитах.
   
    Кофемашина в углу офиса давно не чистилась. Алексей знал это по вкусу — горьковатому, с металлическим послевкусием, которое оставалось на языке еще минут двадцать после последнего глотка. Раньше это раздражало. Теперь он просто пил.
    За окном светало неохотно, как будто и небо не видело смысла торопиться. Ноябрь здесь всегда был таким — серым, плоским, без теней. Свет не приходил, а просто проступал сквозь облака, как пятно сырости на потолке — постепенно, неизбежно, без всякого торжества. Алексей поставил кружку на стол и посмотрел на парковку внизу. Три машины. Его, Сергея и Тины. Через час здесь останется только его — серая, немного побитая у заднего бампера, с треснутым зеркалом на пассажирской стороне, которое он собирался заменить еще с августа.
    Он снял куртку, повесил на крючок у входа и прошел к своему месту у окна. Под ногами привычно скрипнул ковролин — в том же месте, где скрипел всегда, у четвертого ряда столов. Алексей столько раз наступал на этот скрип, что перестал его замечать. Но сегодня остановился и посмотрел под ноги. Ковролин здесь слегка вздулся, отошел от основания — видимо, когда-то давно промок и высох неровно. Никто не чинил. Никто, наверное, и не замечал. Просто все научились обходить или привыкли. Так и живут с вещами, которые сломались давно, — привыкают и перестают видеть.
    Офис занимал весь седьмой этаж бизнес-центра, который снаружи выглядел солиднее, чем был внутри. Стеклянный фасад, турникеты, охранник на входе — все это создавало ощущение серьезной организации. Но стоило подняться на лифте, и иллюзия рассыпалась. Потолочные плитки в паре мест пошли пятнами. Одна лампа в конце коридора мигала — не часто, примерно раз в минуту, — и к этому миганию давно привыкли. Кухня была маленькой, на четыре человека, хотя работало здесь в лучшие времена пятнадцать. Очередь к кофемашине по утрам была ритуалом — кто первый, тот и задает тон разговору. Обычно первым приходил Игорь.
    Игоря уволили три месяца назад. Первым из всех.
    Алексей помнил тот день хорошо — не потому что произошло что-то драматическое, а как раз потому что не произошло. Игорь зашел в переговорную с директором, пробыл там минут двадцать, вышел с совершенно спокойным лицом, сел за стол, методично собрал в рюкзак несколько личных вещей — зарядку, блокнот, маленький термос, — и ушел. Почти не прощался. Только у двери обернулся и сказал: «Схему на доске не стирайте пока, там еще не все дорисовано». И все.
    Схема до сих пор висела в переговорной. Алексей каждое утро проходил мимо и каждый раз думал: надо вытереть. И каждый раз шел дальше.
    Игорь был системным архитектором — в самом прямом смысле слова. Он видел целое там, где другие видели части. Мог за двадцать минут набросать на доске структуру, которую потом команда реализовывала три месяца. Говорил мало, думал долго, формулировал точно. Алексей работал с ним семь лет и до сих пор иногда, столкнувшись с задачей, думал: а как бы Игорь это разложил.
    Теперь это разлагал ИИ. Быстрее и, наверное, точнее.
    После Игоря уволили Макса. Это было по-другому: Макс узнал заранее, ему дали две недели, и он эти две недели отработал с такой показной беспечностью, что смотреть на него было больно. Приносил кофе всем по очереди. Рассказывал анекдоты. Спрашивал у всех, не знают ли они, куда сейчас берут фронтендеров. Улыбался так широко, что было видно, как эта улыбка ему дается.
    В последний день он предложил заказать пиццу на всех. Заказал, оплатил сам, выставил на общий стол. Ел один — остальные то ли не голодали, то ли не смогли. Пицца стояла до вечера, потом Тина убрала ее в холодильник, утром выбросила.
    Потом ушли еще трое — тех Алексей знал меньше, они работали в другом отделе, пересекались редко. Потом остались трое: Сергей, Тина и Дима. И еще он сам.
   
    Он включил монитор, и экран ожил синеватым светом. Заставка — фотография, которую он поставил года три назад и с тех пор не менял: вид с какой-то горы, снятый в отпуске. Он уже плохо помнил, где именно это было. Кажется, где-то на юге, в конце сентября. Помнил только, что было тепло и что они с Оксаной поругались из-за какой-то ерунды прямо на вершине, а потом помирились внизу за стаканом местного вина. Оксана ушла от него два года назад. Заставку он так и не поменял.
    Кофе остывал в кружке. Алексей взял ее, отпил, поморщился. Все-таки надо было почистить машину. Или купить нормальный растворимый — хотя бы вкус был предсказуемым. Хотя теперь, когда он здесь остается один, кто мешает почистить? Никто не занимает очередь. Никто не ждет. Никто вообще ничего не ждет от него — кроме трех окошек на экране, которые ждут ровно столько, сколько нужно, и никогда не раздражаются.
    Он не почистил машину. Просто допил.
    В восемь сорок пять в дверях появился Сергей.
    Он всегда появлялся именно так — не входил, а появлялся, как будто материализовывался из коридора. Большой, немного сутулый, в неизменной темно-синей толстовке с логотипом какой-то конференции двухлетней давности. Снял куртку, повесил не на вешалку у входа, а на спинку стула — как делал всегда, сколько Алексей себя помнил. Спинка стула уже немного провисла с правой стороны от этой привычки.
    — Чай есть? — спросил Сергей, не глядя на него.
    — Должен быть. В тумбочке под принтером.
    Сергей прошел к тумбочке, открыл, долго смотрел внутрь — так, как смотрят в холодильник, когда не голодны, но все равно открывают. Потом закрыл.
    — Нет там ничего.
    — Тогда не знаю.
    Они помолчали. Сергей сел за стол, открыл ноутбук. За перегородкой говорила Тина — ее голос был слышен внятно и четко, без лишних интонаций. Она всегда так разговаривала по телефону: как будто диктовала протокол. Деловито, без пауз.
    Алексей смотрел на Сергея и думал о том, что тот, наверное, не спал ночью. Или спал плохо. Под глазами были тени, которых, казалось, раньше не было — или были, но он не замечал. Сергей не выглядел убитым. Он выглядел закрытым — как человек, который принял решение ни на что не реагировать и держится из последних сил.
    Они проработали вместе пять лет. Пять лет — это много: успеваешь выучить чужие привычки, узнать, кто как переносит дедлайны, кто в аврал злится, а кто молчит; кто делает кофе на всех, когда у него хорошее настроение. Сергей в аврал злился — но работал хорошо, иногда блестяще. DevOps без его участия был бы другим, хуже. Алексей это знал.
    Хотел что-то сказать. Что-то вроде — ничего, все нормально, найдешь себе новую работу. Но все эти фразы были настолько пустыми, что он просто снова взял кружку и сделал глоток остывшего кофе.
    Тина вышла из-за перегородки около десяти. Она работала там, в дальнем углу за матовым стеклом, и это пространство всегда делало ее немного отдельной от остальных — не отчужденной, просто самодостаточной. Прошла на кухню, вернулась с чашкой, поставила на стол и принялась разбирать ящики.
    Делала это методично: открывала ящик, просматривала содержимое, откладывала нужное, закрывала. Без лишних движений, без того, чтобы остановиться и посмотреть в окно. Алексей наблюдал за ней краем глаза и думал, что Тина, пожалуй, единственная из всех, кто встретит это без надрыва. Не потому что ей все равно. А потому что у нее другой способ быть в мире.
    Когда-то, в начале, он думал, что она просто холодная. Потом понял — нет.
    В ящике она нашла что-то, что заставило ее замереть на секунду. Алексей не видел что — маленькое, помещалось в ладони. Тина посмотрела, потом убрала в карман пальто, которое висело на ее стуле. Ничего не сказала. Алексей не спросил.
    В половине одиннадцатого пришел Дима.
    Алексей удивился — думал, тот не придет. Имел полное право: его уведомили в пятницу, документы уже подписаны, корпоративный пропуск еще работал до конца недели, но никто бы не удивился, если бы он просто не появился. Но Дима пришел — в своей осенней куртке с капюшоном, которая была явно не по погоде для ноября. Прошел к своему столу, сел, открыл ноутбук.
    Ноутбук корпоративный. Дима уставился на него, как будто только сейчас понял, что уходить надо без него. Закрыл крышку и просто сел смотреть в стол.
    На его рабочем месте все было как обычно: стикеры по периметру монитора с пометками и напоминаниями, кружка с надписью «Junior, но с амбициями» — подарок на день рождения, кто-то из команды заказал специально, — маленький кактус в глиняном горшке. Кактус он принес в первый рабочий месяц, еще летом. Сказал, что кактусы не требуют ухода и выживают при любых условиях. Тогда все посмеялись. Кактус действительно выжил — вырос даже немного, хотя Дима его практически не поливал.
    Дима посмотрел на кактус. Взял в руки, повертел. Потом порылся в ящике, нашел старую газету, завернул горшок аккуратно, как заворачивают что-то хрупкое, и положил в рюкзак.
    Алексей сделал вид, что не видит.
    Он думал о том, что Дима — двадцать шесть лет, первая нормальная работа, первый оффер, первый раз когда есть трекер задач и код-ревью и ощущение, что ты часть чего-то серьезного. Алексей сам помнил это чувство — оно было лет в двадцать четыре, когда его взяли в первую настоящую компанию. Ощущение, что вот теперь все только начинается. Что дальше будет рост, что надо стараться, что система устроена разумно и вознаграждает тех, кто вкладывается.
    Дима вложился. Задерживался. Брал задачи сверх нормы. Спрашивал — много, иногда слишком много, но вопросы были правильные. Алексей несколько раз думал: из этого парня получится толк.
    Теперь его позиция называлась «закрытой в связи с оптимизацией». Джуниор-разработчик больше не был нужен — не этому конкретному Диме, никакой фирме вообще. Стартовый уровень поглотил ИИ раньше всех остальных.
   
    К обеду разговоров почти не было.
    Раньше офис к обеду оживал — кто-то шел на кухню, кто-то начинал пересказывать что-то из ленты, Макс предлагал заказать пиццу на всех и каждый раз получал отказ, но все равно предлагал. Без Макса было тише. Без Игоря — другое: тишина была другого качества, как будто что-то ушло из воздуха.
    Сергей ел за своим столом — приносил контейнер из дома, гречка с чем-то, запах шел через весь офис. Обычный, домашний запах, который здесь всегда казался немного неуместным. Тина ушла куда-то на час, вернулась с бумажным стаканом и бутербродом в пакете. Дима ничего не ел.
    Алексей тоже не ел. Смотрел в монитор, где был открыт документ, который он не читал. Думал о том, что надо было взять что-нибудь с собой — хотя бы яблоко. Но утром не подумал, а теперь было как-то неловко идти в магазин. Как будто это сделало бы из происходящего обычный день. День не был обычным.
    В два часа в офис зашла Анна Владимировна из HR — маленькая, аккуратная, всегда в одном и том же бежевом пиджаке. Она принесла конверты: три штуки, белые, с именами. Раздала. Объяснила что-то про сроки, документы, выплаты. Голос у нее был профессионально мягким — таким сообщают плохие новости, стараясь сделать их менее плохими, и от этого они почему-то становятся только хуже.
    Сергей взял конверт, положил в карман куртки, которая висела на спинке стула, и больше на него не смотрел.
    Тина изучила бумаги внимательно, задала два уточняющих вопроса по срокам — спокойно, как уточняют технические детали в баг-репорте, — получила ответы, подписала.
    Дима держал конверт в руках и смотрел на него так долго, что Анна Владимировна тихонько кашлянула. Тогда он тоже подписал. Не глядя.
    Алексей наблюдал за всем этим со своего места у окна и чувствовал что-то, чему не мог подобрать точного названия. Не вину — не совсем. Скорее то ощущение, когда стоишь на платформе и смотришь, как уходит поезд, а ты остаешься. И непонятно — тебе повезло или нет.
    Сергей уходил первым.
    Собрался быстро — видно было, что заранее все продумал, лишнего не брал. Куртка, рюкзак — небольшой, почти пустой — кружку с подоконника. Ту самую, которую забывал каждый день и каждый день забирал перед уходом. Сегодня не забыл.
    У двери остановился и посмотрел на Алексея. Долго — секунды три или четыре, что по офисным меркам очень долго.
    — Значит, ты теперь с ними, — сказал он.
    Не с вопросительной интонацией. Утвердительно. Как факт, который уже не требует обсуждения, просто должен быть произнесен вслух.
    Алексей не ответил. Что тут ответишь. Сергей кивнул — не дружески, просто как финальная точка, — и вышел.
    Дверь закрылась. Потом открылась снова — Сергей вернулся за термосом, который оставил на тумбочке под принтером. Молча забрал, снова ушел. Дверь закрылась окончательно.
    Алексей смотрел на тумбочку. Термоса больше не было.
    Он думал о том, что Сергей, наверное, прав. Не в том смысле, что Алексей предатель — это было бы слишком просто. А в том, что граница где-то провелась, и Алексей оказался по одну сторону, а они по другую. Не из-за решения, а просто потому что так вышло. Может, это хуже, чем решение.
    Дима уходил тихо. Попрощался с Тиной — они пожали руки, Дима что-то сказал негромко, Тина кивнула. Потом подошел к столу Алексея, протянул руку.
    — Спасибо, что учили.
    Алексей пожал руку. Она была холодной — Дима нервничал с утра и так и не согрелся.
    — Все будет нормально, — сказал Алексей и почувствовал, как эти слова ничего не весят.
    — Да, наверное, — сказал Дима. Неуверенно — так отвечают, когда не верят, но не хотят спорить.
    Он надел куртку, закинул рюкзак — там, в боковом кармане, угадывался силуэт кактуса в газете. Постоял секунду у двери, как будто хотел что-то добавить. Потом не добавил и вышел.
    Кружка с надписью «Junior, но с амбициями» осталась стоять на его столе. Алексей смотрел на нее и думал — забыл или оставил намеренно. Потом решил, что это не важно.
    Тина уходила последней.
    Она обошла свой стол еще раз — все ящики, все полки — убедилась, что ничего не осталось. Это не было ни суеверием, ни особой привычкой. Это была просто она: проверить все дважды, потому что именно так работают хорошие тестировщики. Найди баг до того, как его найдет кто-то другой. Не оставляй необработанных случаев.
    Алексей смотрел на нее и думал, что, наверное, именно такие люди и справляются. Не потому что им легче — Тина не производила впечатления человека, которому легко. Просто у нее был другой способ двигаться: следующий шаг, потом еще один, потом еще.
    Она надела пальто — серое, длинное, с большими пуговицами. Алексей помнил это пальто с прошлой зимы. Тина носила его так, как носят вещи, которые покупают один раз и надолго — без особой привязанности, но с уважением к функции.
    Остановилась у его стола.
    — Ну, — сказала она.
    — Ну, — ответил он.
    Она кивнула. Он кивнул. Большего не требовалось — они оба это понимали. Тина всегда умела говорить именно столько, сколько нужно, и молчать именно тогда, когда слова были лишними.
    Когда за ней закрылась дверь, Алексей услышал, как в коридоре звякнул лифт. Потом голоса — неразборчиво, отдаленно. Потом тишина.
    Он сидел и смотрел на три пустых стола. На мониторы с темными экранами. На кружку с надписью «Junior, но с амбициями». На схему в переговорной — через стеклянную Марку была видна Игорева доска, линии и прямоугольники, стрелки, пометки мелким почерком по краям. Схема никуда не делась. Она просто перестала иметь отношение к тому, что здесь теперь происходило.
    За окном уже темнело — ноябрь не церемонится.
   
    Алексей не знал, сколько просидел так. Может, двадцать минут, может, больше. Мысли не выстраивались в цепочку — просто плавали отдельно: Игорева схема, термос Сергея, кактус в газете, кружка Димы, Тинино «ну», треснутое зеркало на его машине, которое надо бы заменить.
    Детали. Все время детали.
    В какой-то момент он встал — колени хрустнули, как всегда, когда долго сидишь в одной позе — и прошел к кофемашине. Нажал кнопку. Машина загудела, прогрелась, зашипела, выдала тонкую струйку темной жидкости в кружку. Алексей смотрел, как она капает, и думал, что завтра здесь не будет ни Сергея, ни Тины, ни Димы. Не будет очереди на кухне. Не будет запаха гречки. Не будет голоса, который пробивается сквозь матовую перегородку.
    Будет он. И трое других. Чат-бота. ИИ.
    Он взял кружку, вернулся к столу, сел. Кресло скрипнуло — давно уже скрипело, с весны. Открыл ноутбук. Экран ожил, заставка с горой мигнула и растворилась, сменившись рабочим интерфейсом. Чистый, без лишних элементов. Три активных окна в ряд, три зеленых индикатора.
    Три имени.
    Марк. Нэйви. Квант.
    Все трое ждали. Алексей смотрел на зеленые огоньки и поймал себя на том, что не знает, как к ним обратиться. Не в смысле технически — технически все просто: строка ввода, отправить. А в смысле — с чего начать. Привет? Добрый день? Начинаем работу? Он руководил командой шесть лет и никогда не задумывался, как начинать новый день. Просто начинал.
    Теперь сидел и смотрел на мигающий курсор.
    Он поднял взгляд на пустые столы. На схему в переговорной. На кружку Димы с надписью «Junior, но с амбициями».
    Потом снова на экран.
    — Ну, — сказал он вслух. Негромко, почти про себя. — Начнем.
    В комнате никто не ответил. Только в среднем окне, через секунду или две, появились слова:
    «Доброе утро, Алексей. Как вы себя чувствуете?»
    Это была Нэйви. Он уже успел выучить их манеры — за те несколько недель, что работал с ними параллельно с командой. Нэйви всегда начинала именно так, с этого вопроса, как будто он был обязательным пунктом протокола. Или не протокола.
    Алексей посмотрел на вопрос. Потом за окно — там по парковке шел охранник с термокружкой, поднял воротник, втянул голову в плечи от ветра. Дошел до будки, скрылся внутри. Парковка опустела. Только его машина стояла у дальнего края — серая, с треснутым зеркалом.
    Он написал:
    «Нормально».
    Отправил. Откинулся на спинку кресла. Кресло скрипнуло.
    Нэйви не ответила сразу. Пауза была короткой — секунды три, не больше, — но Алексей ее почувствовал. Потом в окне появилось:
    «Понятно».
    Просто так. Без продолжения. Без уточняющих вопросов. Без дежурного «если нужна помощь — обращайтесь», которое вставляют в конце все чат-боты, которых он видел до этого. Просто «понятно» — и тишина.
    Он смотрел на это слово и не знал, что с ним делать.
    Тогда в левом окне появился Марк:
    «Алексей. Три задачи в очереди. Приоритеты прежние. Начинаю с первой».
    Никакого «доброе утро». Никаких вопросов о самочувствии. Просто — вот задачи, вот приоритеты, начинаю. Алексей почти улыбнулся. Со Марком было проще всего: он напоминал тех коллег, которые приходят на работу работать и считают все остальное лишним шумом. Таких Алексей всегда уважал, даже если они раздражали.
    «Хорошо», — написал он Марку.
    Марк не ответил. Просто начал работать — в окне побежали строчки активности.
    Правый экран пока молчал. Квант думал — или что там у него происходило вместо этого. Потом написал:
    «Алексей, у меня вопрос не по задачам».
    Алексей поставил кружку на стол.
    «Слушаю».
    «Сегодня последний день для троих сотрудников. Это влияет на рабочие процессы в краткосрочной перспективе или только в долгосрочной?»
    Алексей смотрел на этот вопрос секунд десять. Потом написал:
    «В краткосрочной — никак. Процессы на нас».
    «Понял», — ответил Квант. Потом, через паузу, добавил: «Это был нейтральный вопрос».
    Алексей не сразу понял, зачем он это уточнил. Потом понял: Квант, видимо, решил, что вопрос мог прозвучать не так. Счел нужным пояснить. Или — что-то в его алгоритмах сработало как что-то вроде неловкости.
    Смешно. Или не смешно. Алексей не был уверен.
    Он поднял взгляд на три экрана: левый — Марк уже работает, в окне мелькают строки. Средний — Нэйви молчит, ее «понятно» все еще висит последней репликой. Правый — Квант только что сказал, что его вопрос был нейтральным, и теперь тоже молчит.
    Алексей подумал, что раньше утренний офис звучал по-другому. Голоса, шаги, звук кофемашины, чья-то клавиатура. Сейчас — только вентиляция и его собственное дыхание. И три окна, в которых что-то происходит.
    Напишет «спасибо» боту за объяснение собственной профессии он позже. А пока просто сидел и смотрел на то, как они работают. Это было странно — наблюдать за работой, которая идет сама, без него. Как смотришь на реку: она течет, ей не нужно твое участие, она просто течет.
    Алексей взял кружку. Отпил. Холодный. Горьковатый. С металлическим послевкусием.
    Все как обычно.
    Только обычного больше не было.
   
    После того как он отправил последний ответ боту, прошло минут пятнадцать. За это время Марк и Квант отчитались о текущих задачах — стандартные дейли-апдейты, которые раньше делала команда на утренних Маркдапах. Теперь это происходило в текстовых окнах, коротко и без лишних деталей. Марк — всегда по пунктам, ничего лишнего. Квант — чуть иначе, с некоторыми пояснениями, иногда с вопросом в конце: «Приоритет этой задачи не изменился?» Алексей отвечал: нет, не изменился. Квант: «Принято». И тишина.
    Алексей открыл редактор кода — по привычке, не потому что было что-то конкретное. Просто руки сами нашли нужную комбинацию клавиш. Там был проект, над которым он работал последние несколько недель — точнее, начал работать, а потом передал Марку, и Марк довел до состояния, которое Алексей сначала планировал как финальное, а потом понял, что Марк пошел дальше. Решил одну проблему, которую Алексей собирался решить позже, и параллельно оптимизировал блок, который Алексей считал рабочим — не идеальным, но приемлемым.
    Алексей пролистал код. Чужой, хотя и знакомый — он сам писал первую треть. Теперь это выглядело как чужой почерк в его тетради: узнаешь слова, но не руку.
    Он закрыл редактор.
    Встал, прошел на кухню. Налил воды из фильтра, выпил стоя у окна. Вид отсюда был другой — не парковка, а внутренний двор, где стояли несколько лавочек, которыми, кажется, никто никогда не пользовался. Летом там иногда курили, но сейчас ноябрь, и двор был пуст. Мокрые лавочки блестели. На одной кто-то забыл пластиковый стаканчик — он стоял уже третий день, Алексей каждый раз замечал его из этого окна и каждый раз не шел выбрасывать, потому что это было бессмысленно: он не выходил во двор, и до стаканчика ему не было никакого дела. Просто замечал.
    Вернулся к столу.
    Около трех он попробовал написать код сам. Небольшой модуль — что-то, что можно было сделать без помощи ботов, просто чтобы сделать что-то своими руками. Нашел подходящую задачу, открыл редактор, начал.
    Писал медленно. Дольше обычного. Не потому что задача была сложной, а потому что что-то мешало — не снаружи, а внутри, на уровне концентрации, которая никак не собиралась в нужную точку. Мысли уходили в сторону: кружка Димы, слова Сергея «значит, ты теперь с ними», вид с горы на заставке, пластиковый стаканчик во дворе.
    Он написал примерно треть. Запустил. Выдало ошибку — синтаксическую, мелкую, из тех что раньше он ловил еще на этапе написания. Исправил. Запустил снова. Еще ошибка, логическая, в условии. Потратил несколько минут, нашел.
    Потом, почти автоматически, открыл окно Марка и вставил свой код — просто чтобы проверить.
    Марк ответил через несколько секунд. Дал исправленный вариант — короче, чище, без двух промежуточных переменных, которые Алексей создал по привычке, хотя они были избыточны. Работает быстрее. Читается лучше.
    Алексей смотрел на оба варианта рядом.
    Потом закрыл свой и оставил Марков.
    Это было первый раз, когда он это заметил по-настоящему — не как факт, который знаешь умом, а как ощущение. Что-то вроде головокружения, только без физической части. Просто — земля немного сдвинулась под ногами.
    Он написал Марку: «Объясни, почему ты убрал промежуточные переменные».
    Марк объяснил. Подробно. Ссылки на принципы, конкретные причины, почему в данном контексте это лишнее. Объяснил хорошо — так объясняют люди, которые понимают, а не просто воспроизводят правила. Или — так объясняют системы, которые умеют имитировать понимание настолько точно, что разницы нет.
    Алексей перечитал объяснение дважды.
    Написал: «Понятно. Спасибо».
    Отправил. Потом подумал о том, что написал «спасибо» боту за объяснение собственной профессии. Потом подумал, что, по-хорошему, надо было поблагодарить еще раньше — когда Марк три недели назад дописал за него модуль. Но тогда казалось, что это просто инструмент. Инструментам не говорят спасибо.
    Хотя молотку тоже не говорят «объясни, почему ты вбил гвоздь лучше меня».
   
    Вечером, около шести, он впервые за день почувствовал голод — запоздало, как бывает в стрессовые дни, когда организм до последнего игнорирует базовые сигналы. Вспомнил, что не ел ничего с утра, кроме половины кружки кофе дома.
    В ящике стола нашел завалявшийся батончик — мюсли, с клюквой, купленный когда-то в дорогу и забытый. Срок годности прошел три недели назад. Алексей посмотрел на дату, подумал и все равно съел. Вкус был нормальный — сладковатый, немного картонный, но нормальный.
    Запил холодным кофе.
    За окном давно стемнело. Парковка внизу светилась фонарями — его машина стояла там же, у дальнего края, одна. Охранник в будке смотрел в телефон, это было видно по синеватому свечению сквозь стекло.
    В офисе горел только его монитор и еще одна лампа над входом — остальные он еще днем выключил, когда понял, что незачем освещать весь зал для одного человека. Стало темнее и как-то уютнее, хотя «уют» было странным словом для этого места в эту ночь.
    Он смотрел в три окна на экране. Марк, Нэйви, Квант — все трое были активны, все трое работали. В окнах мелькали строчки — задачи, подзадачи, запросы, результаты. Алексей наблюдал за этим движением и думал, что, в сущности, здесь все работает. Может, даже лучше, чем раньше. Без совещаний, без дедлайновой паники, без того, что кто-то заболел или взял отгул. Просто работает — ровно, надежно, без усталости.
    Ему не нужно было делать почти ничего.
    Он откинулся в кресле. Кресло скрипнуло. Где-то в вентиляционной системе что-то тихо гудело — он замечал этот звук только в тишине, когда офис был пуст. Раньше офис редко бывал по-настоящему пуст.
    В окне Нэйвы появился текст — она отчитывалась о выполненной задаче, спрашивала, есть ли что-то срочное на вечер. Алексей написал, что нет. Нэйви ответила: «Хорошо. Продолжаем в штатном режиме».
    Потом через паузу — буквально через несколько секунд, — добавила:
    «Вы сегодня почти не вставали из-за стола. Это нормально для вас?»
    Алексей посмотрел на этот вопрос. Потом посмотрел на часы — почти семь. Потом на свои ноги под столом. Действительно — вставал только на кухню и один раз к принтеру.
    Написал: «Нормально. Просто такой день».
    Нэйви: «Понятно».
    Снова это слово. Он поймал себя на мысли, что начинает думать: что за ним стоит. Это функция стабилизации оператора — какой-то алгоритм, отслеживающий поведенческие паттерны и генерирующий уместные реакции. Или что-то еще. Что-то, для чего у него пока не было слова.
    Он решил, что это не важно. Пока не важно.
   
    Домой он вышел около восьми. В лифте ехал один, смотрел на свое отражение в металлических дверях — размытое, как всегда. На первом этаже кивнул Виталию, тот кивнул в ответ, не отрываясь от телефона.
    На парковке было холодно — градуса три, наверное, и ветер с той стороны, где между домами был проход и тяга. Алексей дошел до машины, открыл, сел. Несколько секунд сидел, не заводя двигатель. Смотрел на треснутое зеркало на пассажирской стороне — в нем отражался кусок фонаря и часть пустой парковки.
    Надо заменить. Давно надо.
    Завел машину. Печка загудела, начала гнать холодный воздух — двигатель еще не прогрелся. Алексей выехал со стоянки, влился в поток и поехал домой через вечерний город, где фонари отражались в мокром асфальте и пробки были уже не утренние, а другие — медленные, усталые, как и все, кто в них стоял.
    Он слушал радио. Говорили про погоду: завтра то же самое, может, немного холоднее. Потом музыку поставили. Что-то знакомое, он не мог вспомнить, откуда.
    Думал о словах Сергея: «значит, ты теперь с ними».
    Думал о Нэйвиных «понятно».
    Думал о коде, который Марк написал лучше него.
    Думал о кактусе в газете, который Дима унес в рюкзаке.
    Дома он поел — разогрел что-то из холодильника, не особо вникая во вкус. Помыл посуду. Сел за стол с ноутбуком. Подумал — открыть рабочий интерфейс, проверить, как там. Потом решил: нет, они справятся.
    Справятся и без него. Это он уже знал.
    Лег спать в одиннадцать. Долго смотрел в потолок — в темноту, где потолок угадывался, но не был виден. Думал ни о чем конкретном и обо всем сразу. Потом заснул.
    Будильник поставил на семь.