Ресторан

    Она начала учить итальянский два года назад. Просто так.
    Я узнал об этом сегодня.
    Мы гуляли по центру. Обычная пятница — никуда не планировали, просто вышли из дома, потому что на кухне закончилась гречка, а в холодильнике — только кетчуп и полбанки майонеза. Юля — жена — сказала: «Давай где-нибудь поужинаем». Я сказал: «Давай». И мы пошли.
    Без цели. Без брони. Просто — смотрим на вывески, читаем меню у входа, отсеиваем слишком дорогие, слишком пафосные, слишком пустые.
    — Вон тот, — сказала она и показала на вывеску с итальянским флагом.
    — Почему он?
    — Потому что там играет аккордеон, — сказала она. — Я люблю аккордеон.
    Я послушал. Точно, аккордеон. Негромкий, с хрипотцой. Как в старых фильмах.
    — Заходим, — сказал я.
    Ресторан назывался «Ponte Vecchio». Старый мост. Я не знал итальянского, но вывеска была красивая. Буквы теплые, как лампочки на елке. Внутри — красные скатерти в белую клетку. На каждой стойке — свеча. Не настоящая, на батарейке, но свеча. Стены — в рамках. Фотографии Италии: Венеция, Флоренция, Рим. И одна — просто море. Синее, до горизонта.
    Нас встретил официант. Пожилой. Лет шестидесяти, наверное. Лысый, с бакенбардами — знаете, такие пушистые, как у кота. Улыбнулся, показал на столик у окна.
    — Good evening, — сказал. — Please, sit down.
    Мы сели. Я взял меню. Кожаная обложка, шершавая, пахнет дорого. Внутри — все по-итальянски, но с переводом на английский. Мелким шрифтом.
    Я смотрел в меню и чувствовал себя туристом, который забыл разговорник. Паста — понятно. Пицца — понятно. А дальше — «Antipasti», «Secondi», «Dolci». Что это? Я листал, искал знакомое. Лосось — salmon. Я знаю это слово. Где лосось?
    — Что будешь? — спросил я.
    — Не знаю, — сказала Юля. — Ты выбирай.
    — Я всегда выбираю, — сказал я. — Давай ты сегодня.
    — Ладно, — сказала она. — Попробую.
    Она взяла меню. Я смотрел в окно. На улице — Москва. Фонари. Люди. Кто-то нес собаку на руках — маленькую, в комбинезоне. Я подумал: и зачем люди покупают собакам комбинезоны? У них же шерсть. Потом подумал: а почему я об этом думаю? Потому что не знаю, что заказать.
    Официант подошел.
    — Ready to order? — спросил. Акцент — жесткий, с гортанным «р». Но старается.
    — Yes, — сказал я. И замолчал. Потому что забыл все, что знал по-английски.
    — We would like... — начал я и запнулся. Как будет «брускетта» по-английски? Bruschetta? А если сказать bruschetta — он поймет? Это же итальянское слово. Вдруг он не знает?
    Я смотрел в меню. Тыкал пальцем.
    — This, — сказал. — And this. And this.
    Официант кивал. Но я видел его глаза — он не понимал. Он просто был вежливым. Профессиональная улыбка, за которой — пустота. «Турист, — думал он, наверное. — Очередной турист, который тычет пальцем».
    И тут Юля сказала.
    — Buonasera, — сказала она. Спокойно. Как будто всю жизнь говорила по-итальянски. — Possiamo avere un po' più di tempo?
    Официант ожил. Я это видел. Его лицо — оно стало другим. Не вежливым, а живым. Глаза загорелись.
    — Certo, signora! — сказал он. — Prego, prenda tutto il tempo che vuole.
    — Grazie, — сказала она. — Poi vorremmo iniziare con gli antipasti. Forse le bruschette?
    — Ottima scelta, — сказал он. — E come secondo?
    Она говорила. Он отвечал. Они обсуждали что-то про пасту — я услышал слово «frutti di mare», морепродукты. Потом она спросила про вино — «Chianti», сказала. Он кивнул и ушел.
    Я смотрел на нее.
    Она сидела напротив. Моя жена. Юля. Мы вместе девять лет. Я знаю, как она пьет кофе по утрам — маленькими глотками, с закрытыми глазами. Знаю, что она не выносит запах вареной свеклы. Знаю, что она спит на правом боку, подложив руку под подушку. Я знаю ее.
    Но я не знал, что она говорит по-итальянски.
    — Ты знаешь итальянский? — спросил я.
    Она взяла стакан с водой. Отпила. Поставила.
    — Учу, — сказала она. — Года два уже.
    — Два года?
    — Ага.
    Я смотрел на нее. На ее лицо. На ее руки — она крутила обручальное кольцо. Это привычка, когда волнуется. Но она не волновалась. Она была спокойна. Как будто ничего особенного не произошло.
    — Ты два года учишь итальянский, и я не знал? — спросил я.
    — Ты не спрашивал, — сказала она.
    — А ты не говорила.
    — А ты бы спросил, если бы я сказала?
    Я подумал. Она права. Если бы однажды она сказала: «Я решила учить итальянский», я бы ответил: «Молодец, поддерживаю». Через неделю спросил бы: «Ну как?» — она сказала бы: «Нормально». И на этом все. Через месяц забыл бы. А она бы учила. Два года. Каждый вечер.
    — Как ты скрывала? — спросил я.
    — Никак, — сказала она. — Ты просто не замечал. Я слушала подкасты, когда готовила. Делала упражнения, пока ты смотрел футбол. Раз в неделю говорила по скайпу с репетитором.
    — С репетитором?
    — Ну да. Ее зовут Бьянка. Она из Милана. Мы говорим по полчаса. Я рассказываю, как прошел день. Она поправляет.
    — Ты рассказываешь Бьянке про наш день? — спросил я. — Про то, как я не вынес мусор?
    — И про это тоже, — сказала она. — Но по-итальянски.
    — А она понимает?
    — Понимает. Говорит, что ты ленивый, но милый.
    — Она сказала «ленивый»?
    — «Poltrone», — сказала Юля. — Это значит «ленивый». Но звучит красивее.
    Я смотрел на нее. Девять лет вместе. Я думал, что знаю все. Оказывается — нет. Она говорила на другом языке с женщиной из Милана. А я думал, что она болтает с Ленкой. Ленка — ее подруга, работает в бухгалтерии, любит сериалы и говорит по-русски с матом.
    — А что еще я про тебя не знаю? — спросил я.
    Она подумала.
    — Много чего, — сказала.
    — Например?
    — Например, я боюсь высоты.
    — Я знаю, — сказал я. — Ты всегда садишься у прохода в самолете.
    — А ты думал, почему?
    — Думал, ноги вытянуть.
    — Нет, — сказала она. — Я боюсь смотреть в окно. Когда мы летим, я сжимаю подлокотник. Ты думал, я держусь за тебя.
    — Я думал, ты меня любишь, — сказал я.
    — И это тоже, — сказала она. — Но в первую очередь — боюсь.
    Принесли брускетту. Она лежала на деревянной доске. Четыре куска. Хлеб — поджаренный, с чесноком. Сверху — помидоры, базилик, капля оливкового масла. Пахло так, что у меня потекли слюни.
    Она взяла один кусок. Откусила.
    — Вкусно, — сказала.
    Я взял. Вкусно. Хрустящий хлеб, сочные помидоры. Базилик — свежий, пахнет летом.
    — Переведи, — сказал я. — Что ты сказала официанту?
    — Я сказала: «Дайте нам еще немного времени». Потом: «Мы хотим начать с брускетты». Потом: «Спасибо».
    — А он?
    — Он сказал: «Конечно, синьора. Не торопитесь». Потом: «Отличный выбор». Потом спросил, будем ли мы заказывать второе. Я сказала, что да. Он спросил, что именно. Я сказала, что пока не знаю. Он сказал, что подойдет позже.
    — Ты говорила целую минуту, — сказал я. — А перевела на десять секунд.
    — Итальянский — красивый язык, — сказала она. — В нем много лишних слов. Они нужны для музыки.
    — Какой музыки?
    — Языка, — сказала она. — У каждого языка своя музыка. Итальянский — это аккордеон. Немецкий — это барабан. Английский — это пианино. А русский — это виолончель.
    — Откуда ты это знаешь?
    — Бьянка сказала. Она музыкант в душе.
    — Я думал, она библиотекарь.
    — Она библиотекарь и музыкант. Играет на флейте. В свободное время.
    Я смотрел на нее. На ее улыбку. Она говорила про Бьянку, и ее глаза светились. Я подумал: я не знаю про Бьянку. Я не знаю, что она играет на флейте. Я не знаю, что моя жена два года рассказывает ей про меня на итальянском. «Poltrone», — говорит она. Ленивый. Но милый.
    Я улыбнулся.
    — Слушай, — сказал я. — А ты могла бы научить меня одной фразе?
    — Какой?
    — «Счет, пожалуйста». Чтобы в следующий раз сам мог.
    — Il conto, per favore, — сказала она. Медленно, по слогам.
    — Иль конто, пер фаворе, — повторил я.
    — Почти, — сказала она. — Но акцент ужасный.
    — Главное — деньги, — сказал я. — Акцент не главное.
    — Для официанта — главное, — сказала она. — Он поймет. Но подумает, что ты немец.
    — Немцы плохо говорят по-итальянски?
    — Все не итальянцы говорят плохо, — сказала она. — Но итальянцы это любят. Потому что вы стараетесь.
    Принесли пасту. Большая тарелка, белая, с синим ободком. Паста — длинная, как спагетти, но толще. Морепродукты: креветки, мидии, кальмары. Соус — оливковое масло, чеснок, петрушка. Пахло морем.
    — Что это? — спросил я.
    — Spaghetti ai frutti di mare, — сказала она. — Паста с морепродуктами.
    — Ты знаешь, что я люблю морепродукты.
    — Девять лет вместе, — сказала она. — Я знаю, что ты любишь. И что не любишь.
    — А что я не люблю?
    — Баклажаны, — сказала она. — И гречку с луком. И когда кот спит на твоей подушке.
    — Кот везде спит, — сказал я. — Это его дом.
    — Наш дом, — сказала она.
    — Его, — сказал я. — Мы просто живем у него.
    Она засмеялась. Я тоже. Мы ели пасту. Молча. Я смотрел на нее. Она ела аккуратно, накручивая спагетти на вилку. Без хлеба. Она всегда ест пасту без хлеба. Говорит, что хлеб — это лишнее. А я — с хлебом. Макаю в соус.
    — Ты ешь с хлебом, — сказала она. — Как ребенок.
    — А как надо?
    — Как итальянец, — сказала она. — Итальянцы не едят хлеб с пастой. Хлеб — для антипасти. Или для того, чтобы собрать соус с тарелки после того, как паста кончилась.
    — А я собираю во время, — сказал я. — Я нарушитель.
    — Ты варвар, — сказала она. — Но милый.
    — Poltrone e варвар, — сказал я. — Бьянка будет в восторге.
    — Она уже в восторге, — сказала Юля. — Я ей про тебя все рассказала.
    — Все?
    — Почти все, — сказала она. — Остальное расскажу через десять лет. Когда выучу испанский.
    — Ты и испанский учишь?
    — Пока нет, — сказала она. — Но кто знает. Два года назад я не знала итальянского. А сейчас заказываю пасту в ресторане.
    Я смотрел на нее. Она сидела напротив. Юля. Жена. Девять лет вместе. Я знаю, как она пьет кофе, как спит, как крутит кольцо. Но я не знал, что она учит итальянский. И про Бьянку не знал. И про флейту. И про то, что итальянцы не едят хлеб с пастой.
    «А что еще? — думал я. — Что еще я не знаю?»
    — О чем ты думаешь? — спросила она.
    — О тебе, — сказал я.
    — Плохое или хорошее?
    — Хорошее, — сказал я. — Я думаю, что ты удивительная.
    — Потому что я говорю по-итальянски?
    — Потому что ты два года молчала, — сказал я. — И ни разу не сказала: «Посмотри, какая я молодец». Ни разу не ткнула меня носом. Просто учила. Для себя.
    — Это не героизм, — сказала она. — Это хобби. Как у тебя — смотреть футбол.
    — Футбол не требует двух лет, — сказал я.
    — Ты смотришь футбол десять лет, — сказала она. — И до сих пор не знаешь, что такое офсайд.
    — Знаю, — сказал я. — Это когда...
    — Не надо, — сказала она. — Я не хочу знать.
    Она улыбнулась. Я улыбнулся. Мы допили вино.
    Принесли тирамису. Она лежала на белой тарелке, присыпанная какао. Я люблю тирамису. Даже когда не голоден.
    — Ты ешь тирамису, даже когда не голоден, — сказала она.
    — Откуда ты знаешь?
    — Девять лет вместе, — сказала она. — Я знаю все.
    — Не все, — сказал я. — Ты не знала, что я не знаю итальянского.
    — Знала, — сказала она. — Ты даже слово «grazie» не можешь выговорить.
    — Grazie, — сказал я.
    — Ужасно, — сказала она. — Акцент как у тракториста.
    — А у трактористов какой акцент?
    — Такой, как у тебя, — сказала она. — Ешь тирамису.
    Я ел. Она смотрела. Потом позвала официанта.
    — Il conto, per favore, — сказала она.
    Официант принес счет. Она взяла его. Открыла.
    — Io pago, — сказала она.
    — Что значит «ио паго»? — спросил я.
    — Я плачу.
    — Нет, — сказал я. — Я плачу.
    — Ты платил в прошлый раз, — сказала она.
    — Я плачу всегда, — сказал я.
    — А сегодня плачу я, — сказала она. — Потому что я сделала заказ.
    — Я тоже тыкал пальцем, — сказал я. — Это тоже вклад.
    — Тыкать пальцем — не навык, — сказала она. — Говорить по-итальянски — навык. Поэтому я плачу.
    Она положила карту. Официант ушел. Я смотрел на нее.
    — Слушай, — сказал я. — А что еще я про тебя не знаю? Ну, кроме итальянского и страха высоты?
    Она думала. Долго.
    — Я не люблю, когда ты не моешь за собой кружку, — сказала она.
    — Это я знаю, — сказал я. — Ты каждый раз ругаешься.
    — Я не ругаюсь, — сказала она. — Я прошу.
    — Ты просишь голосом, который звучит как ругань.
    — Это мой голос, — сказала она. — Привыкай.
    Официант принес карту и чек. Она подписала. Встала.
    — Grazie, — сказала официанту.
    — Grazie a voi, signora, — сказал он. — È stato un piacere.
    Она перевела:
    — Спасибо, что пришли.
    Мы вышли на улицу. Вечер. Фонари. Москва. Она взяла меня под руку.
    — Слушай, — сказал я. — А ты могла бы научить меня итальянскому?
    — Зачем? — спросила она.
    — Чтобы знать, о чем ты говоришь с официантами.
    — Я говорю «принесите брускетту» и «спасибо», — сказала она. — Ничего секретного.
    — А вдруг ты говоришь «мой муж — козел, принесите отраву»?
    — Если бы я хотела тебя отравить, — сказала она, — я бы сделала это дома. Дешевле.
    — Логично, — сказал я.
    Мы шли по улице. Она сжимала мою руку. Я смотрел на нее.
    — Юля, — сказал я.
    — Что?
    — Ti amo.
    Она подняла бровь.
    — Откуда знаешь?
    — Из фильмов, — сказал я. — Все знают «ти амо».
    — А что дальше?
    — Дальше не знаю.
    — Дальше — «anche se non lavi mai la tazza», — сказала она. — «Даже если ты никогда не моешь кружку».
    — Я сегодня помыл, — сказал я.
    — Сегодня — да, — сказала она. — А завтра?
    — Завтра тоже помою.
    — Посмотрим, — сказала она.
    Мы подошли к дому. Она открыла дверь. Я пропустил ее вперед.
    В лифте я спросил:
    — А ты можешь сказать что-нибудь по-итальянски? Только не «ти амо». Что-нибудь другое.
    Она подумала.
    — La vita è fatta di piccole cose, — сказала она.
    — Что это значит?
    — Жизнь состоит из мелочей.
    — Как итальянский? — спросил я.
    — Как все, — сказала она.
    Дверь открылась. Мы зашли в квартиру. Я снял пальто. Прошел на кухню. Взял свою кружку — синюю, с трещиной. Помыл. Поставил на сушилку.
    — Пять звезд, — сказала Юля из коридора.
    — Пять? — переспросил я.
    — За старание, — сказала она. — Итальянский ты не выучишь. Но кружку мыть научишься.
    — А если я выучу итальянский?
    — Тогда будет шесть, — сказала она.
    — Не бывает шести, — сказал я.
    — Бывает, — сказала она. — Когда любишь.
    Я подошел к ней. Обнял.
    — Ti amo, — сказал я.
    — Ti amo, — сказала она.
    — Акцент ужасный? — спросил я.
    — Ужасный, — сказала она. — Но старание засчитывается.
    Мы пошли на кухню. Она поставила чайник. Достала две кружки. Белую — свою. Синюю — мою.
    — Слушай, — сказал я. — И все же, что я еще про тебя не знаю? Ну, кроме всего этого?
    Она подумала. Налила чай.
    — Я хочу выучить испанский, — сказала она. — Когда закончу с итальянским.
    — Зачем?
    — Чтобы читать Борхеса в оригинале, — сказала она. — И чтобы говорить с Бьянкой на третьем языке. Она тоже учит испанский.
    — Бьянка — монстр, — сказал я.
    — Бьянка — молодец, — сказала она. — В отличие от некоторых, она моет за собой кружку.
    — Я только что помыл, — сказал я.
    — Сегодня — да, — сказала она. — А завтра?
    Я вздохнул. Она улыбнулась.
    Мы пили чай. Молча. Я смотрел на нее. Она смотрела в окно. На фонари. На людей. На собаку в комбинезоне — ту самую.
    — Юля, — сказал я.
    — М?
    — Спасибо, что сказала.
    — О чем?
    — Об итальянском. Я мог бы еще два года не знать.
    — Ты бы узнал, — сказала она. — Когда-нибудь. Спросил бы.
    — Я не спрашивал.
    — А я бы сказала, — сказала она. — Не сразу. Но сказала бы.
    — Когда?
    — Когда ты помыл бы кружку, — сказала она. — Самостоятельно. Без напоминания.
    — Я сегодня помыл, — сказал я.
    — Сегодня — да, — сказала она. — А завтра?
    — Завтра тоже помою.
    — Посмотрим, — сказала она.
    Я допил чай. Встал. Подошел к раковине. Помыл кружку. Поставил на сушилку.
    — Завтра, — сказал я. — Уже завтра.
    — Посмотрим, — сказала она.
    Но улыбнулась.
    Мы пошли в комнату. Она села на диван, взяла книгу. Я сел рядом. Смотрел, как она читает.
    — Юля, — сказал я.
    — М?
    — Скажи что-нибудь по-итальянски. Не про кружку. Просто.
    Она подумала. Закрыла книгу.
    — La felicità è stare qui, con te, in silenzio, — сказала она.
    — Что это значит?
    — Счастье — это сидеть здесь, с тобой, молча.
    Я смотрел на нее. Она улыбнулась.
    — Акцент ужасный, — сказал я.
    — Это ты ужасный, — сказала она. — Но я все равно тебя люблю.
    — Ti amo, — сказал я.
    — Ti amo, — сказала она.
    Мы сидели молча. Девять лет вместе. А кажется — только начали.
    Надо же.