Сингапур

    Если бы ад проектировал перфекционист с дипломом Senior DevOps и легким расстройством аутического спектра, у него получился бы аэропорт Чанги. Ад, в котором вместо серы и огня — кондиционированный воздух и ковры, которые хочется погладить. Просто так. От избытка эстетического чувства. Здесь все настолько безупречно, что подсознательно начинаешь искать подвох. Пол укрыт коврами такой толщины, что шаги тонут в них беззвучно, словно ты крадешься грабить швейцарский банк, а не просто тащишься со своим потрепанным чемоданом к стойке паспортного контроля. Чемодан, кстати, выглядит здесь как бездомный. Его сразу видно. Он не проходил фейс-контроль. И даже не мылся перед выходом.
    Вокруг журчат искусственные водопады, цветут орхидеи, высаженные строго по линейке, и пахнет чем-то средним между дорогим спа-салоном и операционной. Операционная, впрочем, тоже пахнет стерильностью. Но там хотя бы есть надежда, что тебя спасут. Здесь спасать некого. Все уже идеальны. Никто не кричит. Никто не бежит. Даже воздух здесь, кажется, прошел тройную фильтрацию и получил сертификат соответствия ISO 9001. ISO 9001 — это, знаете, такой документ, который подтверждает, что воздух соответствует нормам. Нормам воздуха. Которые кто-то придумал. Сидя в таком же стерильном помещении.
    Мои часы показывали сингапурское время. Сколько часов я провел в самолете после Бангкока — бог весть. Бог, впрочем, тоже не знал. Потому что в Сингапуре богов нет. Есть приложение правительства. И оно следит за временем строже, чем любой бог. Время в командировках «Пром Проджекта» вообще штука условная, оно измеряется не минутами, а количеством выпитого паршивого кофе и выкуренных на ходу сигарет. Сигареты в Сингапуре не курят. Их конфискуют. Вместе с надеждой на спокойную старость.
    Сама мысль о том, что еще неделю назад я сидел на пластиковом табурете посреди бангкокского хаоса и вытирал слезы от капсаицинового пожара, казалась фантастической. Бангкок был живым, грязным и теплым, как домашний пес. Бродячий пес, который спит в луже и пахнет жареным рисом. Но ты его любишь. Потому что он — живой. Сингапур встретил меня холодом кондиционеров и пугающей, стерильной вежливостью. Вежливость была такой, что хотелось извиниться. Просто за то, что существуешь. И дышишь. И не прошел трехступенчатую фильтрацию.
   
    Официальная бумага за подписью Ивана Васильевича гласила: «Инспекция инфраструктурных мощностей юго-восточного хаба». Наш новый тимлид Эдуард, когда отправлял меня сюда, со значением поднял указательный палец и произнес: «Антон, там терабайты данных. Все должно летать. Проверь задержки пакетов». Эдуард вообще любит слова вроде «хаб», «инфраструктура» и «синергия». Мне кажется, он произносит их перед зеркалом по утрам, пока чистит зубы. А потом выключает воду, потому что экономия ресурсов — это тоже синергия. Синергия с природой. И с тарифом ЖКХ.
    На самом деле, хаб состоял из одного-единственного человека. Жени. Ему было тридцать два, и в Москве он считался гением баз данных, хотя в офисе на Бауманской его не любили за привычку раскладывать канцелярские скрепки по цветам и размерам. Скрепки были его слабостью. И гордостью. Он знал, где лежат синие, где красные, а где те, которые уже отслужили свое и подлежат списанию. Тамара Ивановна уважала это. И ненавидела.
    Два года назад компания релоцировала его сюда, чтобы он присматривал за азиатскими серверами логистики. И, судя по всему, Женя нашел свой персональный рай. Рай, в котором нет неожиданностей. Нет сбоев. Нет скрепок не того цвета. Рай, где можно жить вечно. Если, конечно, не нарушать правил.
    Он ждал меня на выходе из терминала. Ровная осанка. Выглаженная до хруста белая рубашка-поло. Никаких шлепанцев, никаких пальмовых листьев, как у Макса. Женя выглядел так, будто его только что распаковали из заводской пленки. Пленку он, наверное, тоже сложил по инструкции. И утилизировал в специальный контейнер. Для заводской пленки.
    — Привет, Антон, — произнес он, протягивая руку. Пожатие было сухим, коротким и математически точным. — Твой поезд метро отправляется через четыре минуты. Нам нужно поторопиться, чтобы не выбиться из тайминга. Тайминг — это святое. Тайминг — это когда ты знаешь, что будет через четыре минуты. И через восемь. И через год. Если, конечно, не случится форс-мажор. Но форс-мажора в Сингапуре не бывает. Его запретили. Штраф — пятьсот долларов.
    — Куда торопиться? — я замялся, пытаясь перехватить чемодан. — Мы же только встретились. Может, покурим?
    Женя посмотрел на меня так, словно я предложил ему публично сжечь портрет премьер-министра. Глаза его за стеклами идеальных очков в тонкой оправе округлились от легкого, но искреннего ужаса. Премьер-министра, кстати, тоже нельзя жечь. Даже мысленно. Даже в чате. Даже смайлик с огоньком — и то под запретом.
    — Здесь нельзя курить, Антон. Штраф — тысяча сингапурских долларов. И на улице просто так нельзя. Только в желтых квадратах. Ближайший квадрат в пятистах метрах отсюда. Но если мы туда пойдем, мы пропустим слот на поезд. Пошли. Желтые квадраты — это священные территории. Они нарисованы на асфальте специальной краской. Краска не стирается. Ее обновляют каждую ночь. Чтобы курильщики знали, где им разрешено медленно убивать себя. С разрешения государства.
   
    Мы спустились в метро. Сингапурский метрополитен MRT — это не просто транспорт. Это гимн победившей оптимизации. Поезда ездят без машинистов, бесшумно скользя по рельсам в туннелях, где, кажется, каждую ночь моют стены с шампунем. Шампунь, наверное, тоже сертифицирован. И одобрен. И имеет срок годности, который строго соблюдается.
    На станциях установлены стеклянные экраны, которые открываются одновременно с дверями вагона. Пространство между платформой и поездом — ровно три сантиметра. Ни миллиметром больше. Три сантиметра — это не просто расстояние. Это философия. Это забота о гражданине. Чтобы он не провалился. И не подумал, что можно провалиться. Потому что думать — это тоже нарушение. Хотя за него пока не штрафуют.
    Люди заходят и выходят строгими шеренгами, повинуясь нарисованным на полу стрелочкам. Никакой бауманской давки, никакого перегара от случайных попутчиков, никаких криков «пропустите женщину с ребенком». Женщина с ребенком в Сингапуре тоже знает правила. Она идет по стрелочкам. Ребенок идет по стрелочкам. У ребенка, возможно, есть свой тайминг. Только тихий шелест кондиционеров и вежливый писк автоматики. Автоматика пикает вежливо. Не как у нас — «двери закрываются, сука». А как на приеме у хорошего врача: «извините, пожалуйста, мы вас тут немного прищемим, но это для вашей же безопасности».
    — Идеально, правда? — Женя смотрел на пролетающую за окном подземную стену с выражением глубокого, почти религиозного удовлетворения. — Никаких сбоев. Аптайм — девяносто девять и девять в периоде. Интернет в туннеле выдает триста мегабит стабильно. Я проверял. Нам в Москве такое и не снилось.
    — Да, — согласился я, разглядывая салон. — Чисто. Даже слишком. Слишком — это когда боишься чихнуть. Потому что чих — это неконтролируемый выброс. А неконтролируемые выбросы в Сингапуре не приветствуются. Даже если они просто звуковые.
    — А как тут может быть иначе? — Женя обернулся, на его лице появилась гордая улыбка создателя, чья программа наконец-то заработала без багов. — Знаешь, какой тут штраф, если ты решишь попить воды в вагоне? Пятьсот долларов. А если принесешь дуриан —тоже пятьсот. Государство заботится о том, чтобы тебе было комфортно. Порядок — это ведь тоже форма любви. Просто очень строгая. Любовь, которую можно измерить в деньгах. И в сантиметрах. И в децибелах, которые не превышают допустимый уровень шума в общественных местах.
    Я промолчал. Мысль о том, что любовь можно измерить в пятистах долларах штрафа за глоток теплой воды из бутылки, в мою систему координат укладывалась с трудом. Моя система координат вообще трещала по швам. Ее не штрафовали, но ей было больно.
   
    Кондоминиум, где Женя снимал квартиру, располагался в районе Клементи. Двадцать пять этажей монолитного бетона и стекла, опутанных вертикальными садами. Архитектурный футуризм в чистом виде. Все вокруг было покрыто зеленью, но эта зелень не имела ничего общего с буйными, дикими джунглями Таиланда. Здесь каждое дерево, каждый куст и каждая травинка, казалось, имели свой инвентарный номер и проходили еженедельное утверждение в министерстве национального развития. Министерство утвердило. Деревья согласованы. Кусты — в двойном экземпляре.
    Они росли ровно до тех пор, пока это было предусмотрено проектом. Никаких сухих листьев на дорожках. Никаких насекомых. Даже птицы здесь чирикали как-то слишком отрепетированно, словно по встроенному таймеру. Птицы, наверное, тоже подписали договор. С условием не гадить на головы граждан. Штраф — пятьсот долларов за грамм.
    Мы поднялись на девятнадцатый этаж. В квартире Жени царил тот же пугающий минимализм. Белые стены, серый диван, абсолютно пустой кухонный стол, на котором одиноко стояла кофемашина последней модели. Кофемашина была прекрасна. И одинока. Она ждала, когда ее включат. По расписанию.
    На стене висел огромный монитор, разделенный на восемь секторов. В каждом секторе крутились какие-то графики, логи и схемы серверов «Пром Проджекта».
    — Вот, смотри, — Женя сразу подвел меня к экрану, даже не предложив разуться. — Это наш азиатский кластер. Я переписал балансировщик нагрузки. Теперь задержка при передаче данных из Шанхая в Бомбей снизилась на двенадцать миллисекунд. Понимаешь? Двенадцать миллисекунд чистого выигрыша! Двенадцать миллисекунд. Женя жил ради них. Он просыпался, завтракал своей куриной грудкой, пил кофе и думал: «Как бы выиграть еще двенадцать миллисекунд». А потом он выигрывал. И был счастлив.
    Он стоял рядом со мной, его лицо светилось неподдельной радостью. Для Жени эти двенадцать миллисекунд были важнее, чем все сокровища мира. Это была победа над хаосом вселенной. Победа, ради которой стоило жить.
    — Отлично, Жень. Молодец, — я попытался изобразить на лице профессиональный восторг, хотя в голове крутилась только одна мысль: где здесь можно законно выпить кофе и съесть что-нибудь, что не выглядит как пластиковый муляж. Пластиковый муляж, кстати, тоже был красивым. И одобренным. И, наверное, вкусным. Если есть его без разрешения.
    — Слушай, а где у тебя тут можно присесть? И вообще, как насчет ужина?
    — Ужин по расписанию в девятнадцать ноль-ноль, — Женя глянул на часы. — Я заказал доставку через приложение правительства. Все сбалансировано по калориям. Белки, жиры, углеводы. Ровно под мой индекс массы тела. Система сама высчитывает нужный рацион на основе моих медицинских показателей. Очень удобно. Не нужно думать, что приготовить, не нужно тратить время на выбор. Время — это деньги. А деньги — это штрафы. Которые ты не заплатил, потому что не нарушал. Идеальный круг. Идеальная жизнь.
    — Приложение правительства? — я переспросил, решив, что ослышался. — То есть государство знает, сколько углеводов ты сегодня сожрал?
    — Конечно, — Женя удивился моей дремучести. — И это прекрасно. Если я буду питаться правильно, мне снизят стоимость медицинской страховки на следующий год. Система мотивирует тебя быть здоровым. Разве это плохо? Оптимизация человеческого ресурса. Человеческий ресурс. Женя говорил о себе в третьем лице. И в единственном числе. И во множественном — тоже. Потому что он был частью системы. А система не говорит «я». Система говорит «мы». И «надо».
    Я посмотрел на графики на его стене, потом на самого Женю. Он сам постепенно превращался в один из этих графиков. Идеально настроенный, безбаговый юнит в огромной, безупречно работающей операционной системе под названием «Республика Сингапур». Операционная система не знала сбоев. У нее был хороший админ. Админа звали Женя. Он тоже не знал сбоев. Он был частью системы. И система была им довольна.
   
    Доставка приехала ровно в 19:00. Ни минутой позже. Курьер — парень в маске и перчатках — передал два одинаковых пластиковых бокса, вежливо поклонился и исчез. Он исчез, наверное, потому, что его следующий клиент уже ждал. И у него был свой тайминг. Свои белки, жиры, углеводы. Своя куриная грудка.
    Внутри боксов оказался отварной рис, бледная куриная грудка на пару и три идеально круглых помидора черри. Еда выглядела так, словно ее напечатали на 3D-принтере. 3D-принтер, наверное, тоже был сертифицирован. И имел лицензию. И не печатал ничего лишнего.
    На вкус она оказалась точно такой же. Безвкусная, правильная, стерильная субстанция, созданная исключительно для поддержания жизнедеятельности биологического организма.
    Я жевал эту несчастную грудку и вспоминал бангкокскую старушку с ее сорокалетним бульоном. Там был пожар, там была страсть, там была жизнь, готовая в любой момент убить твой желудок или подарить тебе гастрономический экстаз. Здесь была только калькуляция. Калькуляция, которой можно питаться. И не бояться. И не чувствовать.
    — Ну как? — спросил Женя, аккуратно подбирая вилкой последнюю рисинку со дна бокса. — Чистый белок. Энергия в чистом виде.
    — Знаешь, Жень... — я положил вилку. — Это очень... функционально. Как бензин для машины. Но мне почему-то хочется обычного вредного бургера. С нормальным, жирным соусом. И чтобы картошка фри была соленой, как слезы Тамары Ивановны в день годового отчета. Тамара Ивановна не плачет. Тамара Ивановна составляет акты. Но если бы она плакала, ее слезы были бы солеными. И, наверное, их тоже можно было бы есть. С картошкой фри.
    Женя вздохнул. На его лице отразилось искреннее сочувствие, замешанное на легком пренебрежении к моей московской неорганизованности.
    — Бургеры — это пищевой мусор, Антон. От них повышается уровень холестерина и падает продуктивность в вечерние часы. Зачем сознательно портить свой организм? Это же нелогично.
    Логика. Опять эта проклятая логика. В Сингапуре она была возведена в абсолют, заменяя собой все остальные человеческие проявления. Она была везде. В еде. В транспорте. В улыбках офицеров. В птичьем чириканье. Логика победила. И это было страшно.
   
    На второй день командировки я решил устроить бунт. Маленький, незаметный, но принципиальный. Бунт был глупым. Я это понимал. Но я не мог иначе.
    Мне нужно было отправить оригиналы договоров в Москву через курьерскую службу. Женя выдал мне адрес ближайшего почтового отделения, подробно расписав маршрут по минутам: три минуты до автобусной остановки, пять минут на автобусе номер 65, две минуты пешком через торговый центр.
    Я вышел на улицу. Жара стояла несусветная, но это была другая жара, не бангкокская. Там солнце плавило асфальт вместе с людьми, создавая ощущение общего, разделенного на всех страдания. Здесь жара казалась искусственной, словно кто-то просто забыл выключить огромный фен над городом. Фен, наверное, тоже был сертифицирован. И работал на полную мощность.
    До автобусной остановки я дошел вовремя. Автобус приехал ровно секунда в секунду, согласно электронному табло. Внутри было прохладно, чисто и тихо. Пассажиры — все как один — сидели, уткнувшись в свои смартфоны. Никто не разговаривал. Полная, абсолютная автономия каждого отдельного человека в общем пространстве. Мы были вместе. Но порознь. Каждый в своем экране. Каждый в своем тайминге.
    Я вышел у торгового центра. До почты оставалось пройти метров пятьдесят через небольшую дорогу. И вот тут я совершил роковую ошибку. Дорога была абсолютно пустой. Ни одной машины в радиусе километра. Асфальт ровный, черный, манящий. До официального пешеходного перехода — того самого, со светофором и белыми полосами — нужно было пройти метров тридцать в сторону.
    Я посмотрел налево. Посмотрел направо. Машин не было. Мой московский мозг, воспитанный на суровых законах выживания на Садовом кольце, выдал мгновенное решение: «Переходи здесь, чего время терять». Московский мозг не знал про сингапурские штрафы. Московский мозг жил в другой реальности. Где за джейвокинг не наказывали. Только убивали. Иногда.
    И я сделал три шага по пустому асфальту.
    Не успел мой правый кроссовок коснуться противоположного бордюра, как из-за декоративного куста гибискуса материализовался человек в строгой темной форме. У него был идеальный пробор, белоснежные зубы и маленькая цифровая рация на плече. Он возник так внезапно, словно его отрендерил движок дополненной реальности прямо в моем сознании. Движок работал без сбоев. Офицер был реален. Как и штраф.
    — Добрый день, сэр, — произнес он с улыбкой, от которой у меня внутри похолодело. — Вы только что нарушили правила дорожного движения. Переход проезжей части в неположенном месте. Джейвокинг. Джейвокинг. Слово звучало как приговор. Как название болезни. Которую лечат штрафами.
    — Но ведь машин не было, — попытался я включить дурака, симулируя легкий акцент заезжего туриста. — Абсолютно пустая улица. Никакой опасности. Я симулировал плохо. Акцент был московский. А москвичей в Сингапуре видно сразу. Они сутулые. И нервные.
    Офицер улыбнулся еще шире. В его глазах не было злости. В них вообще не было никаких человеческих чувств. Только чистый, незамутненный алгоритм выполнения инструкции.
    — Правила созданы для того, чтобы обеспечивать безопасность всегда, а не только когда есть машины, сэр. Ваша безопасность — это наш приоритет. Пожалуйста, предъявите ваш паспорт. Штраф составляет пятьдесят сингапурских долларов. Вы можете оплатить его картой прямо сейчас. Через мой терминал. Терминал был новенький. И блестел на солнце. Как и улыбка офицера. И как моя надежда на спокойный день.
    Я вытащил паспорт. Моя рука слегка дрожала. Пятьдесят долларов за три шага по пустому асфальту. Это было больно. Не столько для кошелька, сколько для моего эго. В Москве я мог перебежать Бауманскую улицу перед носом у несущегося трамвая, уворачиваясь от брызг из-под колес маршрутки, и чувствовать себя королем жизни. Королем жизни, который никогда не платил штрафы. Только здоровьем. Иногда. Здесь меня поймали как школьника, укравшего яблоко в чужом саду.
    — Спасибо, сэр, — офицер вернул мне паспорт вместе с аккуратным термочеком. — Приятного вам дня в Сингапуре. Пожалуйста, пользуйтесь пешеходными переходами. Мы заботимся о вас. Они заботились. Они правда заботились. Они заботились так, что хотелось убежать. Но бегать в неположенном месте тоже запрещено.
    Я взял чек. Опять эта забота. Удушливая, неотвратимая, оформленная в виде транзакции по банковской карте. Транзакция прошла успешно. Банк одобрил. Государство довольно. Я — не очень.
    Я дошел до почты, отправил документы и вернулся в кондоминиум к Жене в состоянии глубокого экзистенциального кризиса.
   
    — Тебя оштрафовали? — Женя даже не оторвался от своего кода, когда я рассказал ему об инциденте. — Ну, сам виноват, Антон. Джейвокинг — это серьезно. Из-за таких мелких нарушений рушится общая статистика безопасности. Если каждый начнет переходить дорогу где хочет, город погрязнет в хаосе за неделю. Хаос в Сингапуре — это страшное слово. Его не произносят вслух. Его заменяют на «неоптимизированная логистика». И штрафуют.
    — Жень, но ведь улица была пустая! — я сел на диван, обхватив голову руками. — Физически пустая! Там не было ни одного движущегося объекта, кроме меня и этого копа в кустах. Где логика? Логика была в кустах. И в улыбке. И в термочеке.
    — Логика в превенции, — Женя наконец-то повернулся ко мне, поправив очки. — Система работает идеально именно потому, что она исключает человеческий фактор до того, как он приведет к катастрофе. Ты нарушил регламент. Регламент — это основа стабильности. Без него мы бы все еще жили в пещерах и кодили на Фортране. Фортран был страшным языком. Но в пещерах, наверное, было уютнее. Там не было штрафов. Только медведи. И костры.
    Я посмотрел на него. На его идеально выбритые щеки, на его аккуратную полочку со скрепками, на его графики нагрузки серверов.
    — Слушай, Жень... — я замялся, подбирая слова. — А тебе не скучно? Ну вот так, честно. Без обид. Тебе не хочется иногда сделать что-то... неправильное? Ну, не знаю, жвачку под стол прилепить. Или припарковаться на месте для инвалидов, просто потому что ты опаздываешь и тебе наплевать на весь мир? Хоть раз в жизни почувствовать, что ты — это ты, а не строчка в государственном реестре? Государственный реестр, кстати, знал о Жене все. Кроме его желаний. Потому что желаний у Жени не было. Только тайминги.
    Женя посмотрел на меня долго, внимательно. На секунду мне показалось, что за его идеальными стеклами промелькнуло что-то человеческое — какая-то старая, забытая тоска по московским сугробам, по вечной грязи у метро «Бауманская», по крикам Ивана Васильевича на планерках. Иван Васильевич, кстати, тоже был частью системы. Но он хотя бы матерился. А Женя не матерился. Женя оптимизировал.
    Но это длилось всего мгновение. Алгоритм внутри него быстро справился с этой аномалией.
    — Нет, Антон, не хочется, — тихо, но твердо ответил он. — Неправильные действия ведут к неправильным результатам. Это баги. А я профессионал. Моя задача — устранять баги, а не создавать их в собственной жизни. Здесь я знаю, что завтрашний день будет точно таким же, как сегодняшний. Автобус приедет вовремя. Интернет не упадет. Моя страховка будет дешевой. Это и есть счастье. Полная предсказуемость и безопасность. Счастье было в тайминге. И в термочеке. И в куриной грудке на пару.
    Он снова повернулся к монитору. Тема была закрыта. Его серверная архитектура требовала внимания, а мои философские изыскания не имели практического применения в рамках текущего спринта.
   
    Вечером третьего дня мы поехали в Марина Бэй. Это визитная карточка города. Огромный отель-корабль, застрявший на вершине трех башен, футуристические супер-деревья, которые ночью светятся всеми цветами радуги под звуки классической музыки, и бесконечная набережная, заполненная экспатами в дорогих костюмах.
    Мы стояли у парапета, глядя на темную воду залива, в которой отражались огни небоскребов. Шоу фонтанов только что закончилось, и толпа зрителей медленно, организованно расходилась по домам, не оставляя после себя ни одной бумажки, ни одного пластикового стакана. Все двигались строго по указателям. Как пакеты данных в хорошо настроенной сети. Сеть была настроена идеально. Пакеты не терялись. Люди не терялись. Даже мысли, кажется, ходили строго по маршруту.
    — Красиво, — признал я, доставая из кармана мятную конфету. Жвачку я покупать не стал — побоялся, что за ее провоз меня депортируют в кандалах. Кандалы, наверное, тоже были сертифицированы. И имели свой инвентарный номер.
    — Это вершина инженерной мысли, — подтвердил Женя, глядя на светящиеся башни. — Весь этот залив — искусственный. Тут раньше было болото. Государство осушило его, построило дамбу и превратило в самый дорогой район Азии. Они переписали ландшафт под свои нужды. Полный контроль над природой. Природа не спорила. Природа подписала договор. Природа получила штраф за неповиновение и больше не рыпалась.
    Я развернул конфету. Фантик остался у меня в руке. Я огляделся в поисках урны. Ближайшая урна стояла метрах в двадцати, встроенная в гранитный парапет так аккуратно, что ее почти не было видно. На ней горел маленький зеленый светодиод, сигнализирующий о том, что урна заполнена всего на четырнадцать процентов. Естественно, она тоже была подключена к интернету вещей. Урна была умнее, чем некоторые люди. Она знала свой процент заполнения. И, наверное, гордилась этим.
    И вот тут, глядя на эту урну со светодиодом, я наконец-то понял, чему именно я научился в этом городе. Понял ту самую философскую находку, ради которой, возможно, Иван Васильевич и отправил меня в это затяжное путешествие по филиалам.
    В предыдущих местах все было понятно. В Тбилиси люди учились жить вопреки обстоятельствам, в Лиссабоне — наслаждаться моментом, в Бангкоке — растворяться в хаосе. Везде человек был центром вселенной, со всеми своими глупостями, страстями, ошибками и неидеальностью.
    В Сингапуре центр вселенной сместился. Им стала Система. Идеальная, оптимизированная, безбаговая. Она создала для человека лучшие условия на планете: чистый воздух, безопасные улицы, правильную еду и стабильный интернет. Но взамен она потребовала пустяк. Она потребовала, чтобы человек сам перестал быть человеком. Чтобы он убрал из себя все непредсказуемое, все ошибочное, все лишнее. Все то, что делает нас живыми — наши капризы, наши глупые порывы, нашу привычку переходить дорогу там, где нам хочется, просто потому что небо сегодня красивое. Небо в Сингапуре было красивым. Но на него смотрели только камеры. И урны. И, наверное, птицы, у которых тоже был свой тайминг.
    Можно ли быть счастливым в этом идеально оптимизированном мире? Женя был счастлив. Наверное. Как может быть счастлива программа, работающая без критических ошибок на мощном сервере. Но я... Я смотрел на эти светящиеся супер-деревья и понимал, что мне не нужна эта стерильная любовь за пятьдесят долларов штрафа.
    Мне нужен был хаос. Мне нужны были ошибки. Мне нужен был наш кривой, косой код «Пром Проджекта», который мы вечно правим в пятницу вечером перед самым релизом, матерясь в зуме и запивая стресс дешевым пивом. Потому что в этих ошибках, в этих несовершенствах и кроется настоящая жизнь. Если убрать из программы все баги, она превратится в идеальный, но мертвый кусок кода. Если убрать из человека все слабости, он превратится в Женю. Женя был прекрасен. Женя был идеален. Женя был роботом. В хорошем смысле. В смысле, который не предполагал джейвокинг.
   
    Аудит инфраструктуры мы закончили на четвертый день. Я подписал все акты, проверил задержки пакетов (они действительно были ничтожными) и отправил Эдуарду финальный отчет. Тимлид прислал в ответ смайлик с поднятым большим пальцем и короткое: «Отличная синергия, Антон. Жду в Москве». Эдуард был доволен. Эдуард всегда был доволен, когда получал отчет. Даже если отчет был пустым. Главное — процесс. И синергия. И большие пальцы.
    Женя провожал меня до Чанги. Мы снова ехали в беспилотном метро, снова молчали, глядя на идеальные стены туннеля. На прощание он снова пожал мне руку своим сухим, математическим движением.
    — Удачи в Москве, Антоха, — сказал он. — Не нарушай там регламенты.
    — Постараюсь, Жень, — улыбнулся я. — Но ничего не обещаю. Знаешь, у нас на Бауманской иногда так хочется джейвокингом заняться. Прямо через всю проезжую часть, под крики таксистов. Для профилактики аптайма. Аптайм в Москве был низким. Но душа — высокой. Или наоборот. Я уже путался.
    Женя только покачал головой и повернулся, чтобы идти обратно к своему идеальному поезду, который должен был увезти его в его идеальный кондоминиум к его правильной, рассчитанной по калориям куриной грудке.
    Я прошел паспортный контроль, сел в кресло у огромного панорамного окна, выходящего на взлетную полосу, и достал телефон. Сингапурская сеть ловила идеально, выдавая сумасшедшую скорость. Входящее сообщение от Тамары Ивановны: «Антон, где сканы актов? Если сегодня не пришлешь, зарплату задержим всему отделу. Иван Васильевич рвет и мечет».
    Я посмотрел на это сообщение. Родная, теплая, московская паника. Настоящая, не отрепетированная жизнь, где все вечно идет не по плану. Где штрафы не платят, потому что их никто не выписывает. Где можно переходить дорогу где хочешь. И даже нужно. Потому что пешеходных переходов все равно нет.
    Я открыл галерею в телефоне, нашел фотографию чека на пятьдесят долларов за джейвокинг, прикрепил ее к письму и отправил Тамаре Ивановне с припиской: «Акты будут завтра. А пока вот вам отчет об успешной оптимизации моих личных издержек в пользу государственного бюджета Сингапура. Извините, не удержался от нарушения регламента». Тамара Ивановна, наверное, не оценила. Тамара Ивановна не любила шутки про деньги. Особенно про потраченные впустую.
    Телефон тут же зазвонил. На экране высветилось имя бухгалтера. Я не стал брать трубку.
    Я просто откинулся на спинку кресла, глядя, как огромный Боинг отрывается от идеальной взлетной полосы Чанги и уходит вверх, в серое, душное сингапурское небо. И мир вокруг меня, надо признать, от этого моего маленького бага ни капли не испортился. Мир даже, кажется, стал лучше. Но, возможно, это просто показалось. Потому что я тоже изменился. И теперь смотрел на него немного другими глазами. Сквозь легкую, чуть ироничную улыбку. Как Будда. Только без «Фанты». И, слава богу, без квитанции на оплату штрафа.