Капитуляция страха

    В тридцать три года у мужчины обычно появляются амбиции, легкая одышка при подъеме на четвертый этаж и осознание того, что мир вращается вовсе не вокруг него, а вокруг каких-то очень скучных вещей вроде налоговых вычетов. У меня же появилась опухоль. Левая щека решила, что она — автономная республика, и начала расширяться с энтузиазмом дрожжевого теста в теплом месте. Это было не просто некрасиво. Это было унизительно.
    Я смотрел в зеркало. Отражение напоминало хомяка, который не только спрятал за щеку весь зимний запас зерна, но и умудрился ввязаться в драку с осами. Победили осы.
    Мой страх перед стоматологами имел глубокие исторические корни, уходящие в почву позднего социализма. Двенадцать лет. Пыльный кабинет в школьной поликлинике. Врач с предплечьями портового грузчика и сверло, которое, казалось, вращалось со скоростью света, но при этом обладало грацией ржавого гвоздя. «Потерпи, мальчик, не балуйся», — сказал он тогда. Эта фраза до сих пор звучит в моей голове как девиз легионов ада. С тех пор я считал, что анестезия — это миф, придуманный слабыми западными демократиями, а настоящие мужчины должны умирать от сепсиса, но не открывать рот перед человеком в белом халате.
    Семь лет тишины. Семь лет я обходил стоматологические клиники по другой стороне улицы. Если я видел вывеску с улыбающимся зубом, я невольно ускорял шаг. Мне казалось, что этот нарисованный зуб смеется надо мной. Предатель.
    Но зуб мудрости — штука ироничная. Он называется так, видимо, потому, что приходит именно тогда, когда ты окончательно понимаешь, какой ты идиот. Мой зуб решил выйти в свет. Он толкался, лез локтями, расталкивал соседей и в целом вел себя как пьяный гость на свадьбе, который решил, что пора начинать драку.
    Я пил обезболивающее. Сначала по таблетке. Потом горстями, запивая их остывшим чаем. Я полоскал рот содой, солью, отваром дубовой коры и, кажется, молитвами на латыни. Помогало примерно так же, как пластырь при гильотинации. Лицо продолжало расти. Я стал похож на карикатуру на самого себя.
    — Денис, у тебя лицо кривое. Иди уже к врачу, на тебя больно смотреть, — сказала мне в офисе коллега по имени Марта. Она сказала это так буднично, будто у меня просто развязался шнурок.
    Марта — женщина строгая. Она из тех, кто может остановить взглядом несущийся поезд или, что сложнее, заставить принтер работать без перебоев.
    — Это авторский стиль, — пробормотал я, стараясь не шевелить левой стороной головы. Получилось плохо. Звук собственного голоса отозвался в челюсти ударом кувалды.
    — Это флюс, — отрезала она. — Если ты не пойдешь сейчас, завтра тебя привезут в челюстно-лицевую хирургию, где тебе будут резать щеку скальпелем, который, возможно, помнит еще Крымскую войну. Иди. Адрес я скинула в мессенджер.
    Я пошел. Не потому, что испугался Марты — хотя это тоже, — а потому, что боль стала моим единственным собеседником. Она была громкой, навязчивой и совершенно невоспитанной.
    Клиника называлась как-то претенциозно, в духе «Алмазная улыбка» или «Эдем для клыков». Внутри пахло... О, этот запах. Смесь озона, хлорки и затаенного ужаса. Запах чистоты, которая стоит слишком дорого.
    Администратор за стойкой улыбалась так широко, что я невольно начал пересчитывать ее виниры. Она выглядела слишком счастливой для места, где людям сверлят зубы. Это было подозрительно. Это всегда подозрительно.
    — Вы по записи? — спросила она.
    — Я по принуждению обстоятельств, — ответил я, стараясь не дышать.
    Меня пригласили в кабинет. Ноги были ватными. Я шел по коридору, как приговоренный к смерти, который по дороге пытается вспомнить, выключил ли он дома утюг. Какая разница, если через пять минут мир перестанет существовать?
    Кресло. Оно ждало меня в центре комнаты, под огромной лампой, похожей на глаз циклопа. Оно было кожаным, холодным и имело слишком много шарниров. Я сел. Вернее, рухнул.
    — Закройте глаза, если вам так спокойнее, — раздался женский голос.
    Я не просто их закрыл. Я их задраил. Вцепился в подлокотники так, что костяшки пальцев побелели. Я ждал боли. Я ждал, что сейчас начнется шоу «Пила», часть двенадцатая, бюджетная версия.
    — Боитесь? — спросил голос.
    — Нет, — соврал я. Мой голос сорвался на фальцет, как у тринадцатилетнего подростка, пытающегося купить сигареты.
    — А почему глаза закрыты?
    — Свет режет, — нашелся я. — Слишком яркий дизайн. Ослепляет великолепием.
    Она рассмеялась. Не злобно, не профессионально-дежурно, а как-то... по-человечески. Будто я только что рассказал действительно неплохую шутку в баре.
    — Откройте глаза, Денис. Я не кусаюсь. У нас тут разделение труда: кусаться должны пациенты, а я — лечить.
    Я приоткрыл один глаз. Совсем немного. Ровно столько, чтобы увидеть женщину лет пятидесяти. В очках с тонкой оправой. У нее были добрые глаза и руки, которые не дрожали. Она не выглядела как инквизитор. Она выглядела как человек, который печет отличные яблочные пироги по воскресеньям и знает, как вывести пятно от вина с ковра.
    — Давайте договоримся, — сказала она, поправляя маску. — Вы открываете глаза. Я делаю все быстро и без спецэффектов. Если будет больно — просто поднимите левую руку. Я моментально остановлюсь. Идет?
    — Идет, — выдохнул я.
    В этот момент я понял, что пути назад нет. За спиной — Марта и позор, впереди — бормашина и надежда на то, что завтра я смогу жевать что-то тверже манной каши.
   
    — Идет, — повторил я, чувствуя, как слово прилипает к небу.
    Она кивнула. Это был кивок человека, который видел тысячи таких, как я — тридцатилетних обломков цивилизации, которые способны рассуждать о геополитике и инвестициях, но впадают в паралич при виде маленького зеркальца на длинной ручке. Ее звали Элеонора Генриховна. Имя, согласитесь, обязывающее. С таким именем нельзя просто «сверлить зубы». С таким именем нужно либо преподавать высшую математику в Оксфорде, либо пытать еретиков в подвалах Ватикана. Она выбрала нечто среднее — частную стоматологию в спальном районе.
    — Ну-с, Денис, — она взяла шприц. — Сейчас я подарю вам пять минут легкого онемения, которое заставит вас чувствовать себя так, будто половина вашей головы принадлежит другому человеку. Скорее всего, какому-нибудь очень грустному баклажану.
    Укол был быстрым. Знаете это чувство? Будто в десну впился очень вежливый комар, который предварительно закончил курсы этикета. Потом пришла пустота. Левая сторона лица начала медленно отплывать в сторону Атлантического океана. Я потрогал щеку. Пальцы чувствовали кожу, но кожа не чувствовала пальцев. Это было так же странно, как пытаться дозвониться до абонента, который стоит прямо перед тобой, но принципиально не берет трубку.
    — А теперь — музыка, — сказала Элеонора Генриховна и нажала на педаль.
    Бормашина запела. О, этот звук. Если бы у депрессии был голос, она бы пела именно так — на высокой, пронзительной ноте, от которой сводит зубы даже у прохожих на улице. В моей голове сразу всплыли те самые двенадцать лет. Пыль. Линолеум цвета детской неожиданности. И врач, чье лицо напоминало скомканную карту Советского Союза.
    Но здесь все было иначе. Элеонора Генриховна работала с грацией сапера, который точно знает, что если он чихнет, то завтра в газетах напишут очень короткий некролог.
    — Сейчас будет немного шумно, — комментировала она, ловко орудуя наконечником. — Представьте, что это не бормашина. Представьте, что это маленький, очень трудолюбивый сверчок, который решил сделать в вашем зубе небольшую перепланировку. Лофт-дизайн. Минимализм.
    Я молчал. Во-первых, потому что говорить с распоркой во рту — занятие для экстремалов или людей, стремящихся к немедленному захлебыванию собственной слюной. Во-вторых, мне нечего было сказать. Страх, который семь лет был моим верным спутником, вдруг начал съеживаться. Он превратился из огромного черного пса в маленькую, облезлую моську, которая еще гавкает по привычке, но уже поглядывает на дверь.
    — Теперь самое интересное, — она отложила сверло. — Зуб мудрости. Он у вас, Денис, философ. Глубоко засел. Видимо, размышлял о вечном, пока не решил, что пора заявить о себе миру.
    Она взяла какой-то инструмент, подозрительно похожий на рычаг Архимеда. Если бы Архимед жил в наше время, он бы не кричал «Эврика», он бы удалял восьмерки в рассрочку.
    — Сейчас будет тесно. Будто вы пытаетесь войти в вагон метро в час пик, а двери уже закрываются. Главное — дышите. Носом. Ртом не надо, там сейчас все занято моим профессиональным любопытством.
    Хруст. Это был звук, который невозможно забыть. Так ломается сухая ветка в лесу, когда на нее наступает медведь. Или так рушится самооценка человека, который думал, что он — венец творения.
    — Почти все, — пропела она. — Еще одно усилие... И... вуаля. Посмотрите, какой красавец.
    Она показала мне нечто окровавленное в щипцах. Зуб выглядел нелепо. Он не был похож на жемчужину. Это был скорее обломок астероида, который по ошибке приземлился в моей челюсти.
    — Все, — сказала она, снимая маску. — Вы молодец. Не умерли, не укусили меня и даже не пытались сбежать через окно. Через неделю на контрольный осмотр.
    Я вышел из кабинета. Голова кружилась. Не от боли. От облегчения. Знаете это чувство, когда ты сбрасываешь с плеч рюкзак с кирпичами, который нес последние несколько лет? Ты вдруг понимаешь, что мир — это не только ожидание катастрофы, но и просто... воздух. Прохладный воздух в коридоре клиники.
    На ресепшене я остановился. Администратор, все так же сияя винирами, протянула мне терминал.
    — Желаете оставить отзыв о нашем враче? — спросила она. — Мы собираем статистику счастья.
    Я взял карточку. Рука еще немного подрагивала.
    «Три звезды», — написал я. — «Все хорошо. Но почему я так боялся? Виновата ли в этом система образования или мои личные настройки паранойи — неясно. Врач молодец. Кровь, пот и слезы — в минимальных дозах».
   
    Через неделю я вернулся. Опухоль спала. Мое лицо снова обрело черты разумного человека, а не жертвы пчелиного роя.
    Элеонора Генриховна встретила меня той же улыбкой, которая, казалось, была встроена в ее генетический код.
    — Проходите, Денис. Садитесь. Будем смотреть на плоды наших трудов.
    Я сел. На этот раз я даже не закрыл глаза. Ну, почти не закрыл. Оставил щелочку — на случай, если в кабинет ворвется спецназ.
    — Спасибо за отзыв, — сказала она, проверяя десну. — «Три звезды». Весьма сдержанно. Как прогноз погоды в Лондоне: облачно, возможны прояснения.
    — Не за что, — промямлил я. — Это был честный порыв души.
    — Знаете, — она отложила зеркальце и посмотрела на меня поверх очков. — Я прочитала. И подумала: а ведь правильно. Почему вы так боялись? Я вам не сделала ничего плохого. Я даже не использовала тот страшный молоток, который храню для особо буйных пациентов.
    — Я боюсь всех стоматологов, — признался я. — Это коллективная травма поколения. Мы все вышли из кабинетов, где анестезия считалась буржуазным излишеством.
    — А меня? — спросила она. Тишина заполнила кабинет. Только кондиционер тихо гудел, пытаясь охладить мой внезапный порыв искренности.
    — Вас — нет, — сказал я. И это была самая чистая правда, которую я произносил за последние десять лет. — Вас я не боюсь. Вы... вы не похожи на стоматолога. Вы похожи на человека, который знает секрет вечного спокойствия.
    Она улыбнулась.
    — Тогда на четвертой звезде я дам вам скидку на следующее лечение. Считайте это программой лояльности для бывших трусов.
    — А если я поставлю пять? — спросил я. Мой внутренний британец, дремавший где-то под толстым слоем дентофобии, вдруг проснулся и потребовал ироничного продолжения.
    — Тогда я буду лечить вас бесплатно, — отрезала она. — Но при одном условии. Вы должны поставить пять честно. Не за скидку. Не за бесплатную пломбу. А за то, что я вас вылечила.
    — Вылечили зуб, — уточнил я.
    — И страх, — она прищурилась. — Зуб — это техника. Это сантехника высшего разряда, если хотите. А страх — это душа. А я не люблю, когда у моих пациентов в душе кариес.
    Я молчал. Потом кивнул.
    — Пять звезд. Честно. Без ГМО и искусственных добавок.
    — Тогда следующее лечение — бесплатно, — она хлопнула в ладоши. — Но только если вы будете открывать глаза. С самого начала. Я хочу видеть, что вы здесь, со мной, а не в своем внутреннем бомбоубежище.
    — Договорились.
   
    Я приходил еще два раза. Это были странные визиты. Мы почти не разговаривали. Она работала молча — уже не нужно было комментировать каждое движение, как будто я маленький ребенок, которому обещают конфету за хорошее поведение. Я лежал и смотрел. На ее руки. На то, как свет отражается в ее очках. На маленькое пятнышко на потолке, которое было похоже на карту Австралии, если очень сильно зажмуриться.
    Но я не зажмуривался.
    В последний день я принес цветы. Желтые хризантемы. Они выглядели немного нелепо в стерильном интерьере, но мне казалось, что это необходимо. Как завершающий штрих в картине, которую мы писали целый месяц.
    — Это вам, — сказал я, протягивая букет. — Спасибо.
    — За что? — она искренне удивилась.
    — За то, что вылечили, — я замялся. — И зубы. И то, что за ними пряталось.
    Она поставила цветы в кружку. Обычную керамическую кружку, на которой было написано: «Здесь лечат без боли». Буквы немного потерлись.
    — Подарок коллег на юбилей, — заметила она мой взгляд. — Думали, это будет шуткой. Оказалось — диагноз.
    — Вы будете приходить на профилактику, Денис? — спросила она, когда я уже стоял в дверях.
    — Буду, — ответил я. — Если вы будете здесь работать.
    — Я здесь работаю уже двадцать лет, — она поправила халат. — И, честно говоря, никуда не собираюсь. Мне нравится этот вид из окна. И эти кресла. Они привыкли ко мне, а я к ним.
   
    Прошел год.
    Я снова сидел в кресле. Но это было другое кресло. И другой кабинет. Элеонора Генриховна ушла на пенсию — видимо, решила, что я был ее последним великим достижением в области психотерапии и стоматологии.
    Новая врач была молодая. Лет двадцати пяти. В стильных очках и с татуировкой на запястье, которую она старательно прятала под манжетой.
    — Боитесь? — спросила она, заглядывая мне в рот.
    — Нет, — сказал я. И самое странное — я не врал.
    — Глаза можно закрыть, если неудобно. Свет действительно яркий.
    — Не надо, — я улыбнулся, насколько позволял расширитель. — Я привык смотреть врагу в лицо. Шучу. Просто... я привык видеть, как рождается здоровье.
    Она улыбнулась в ответ. Она работала быстро, уверенно. А я смотрел в потолок. Пятно-Австралия исчезло — потолок перекрасили в идеально белый цвет. Но я все равно видел там Элеонору Генриховну.
    — Спасибо, — сказал я.
    — За что? — не поняла молодая врач. — Я еще даже не начала.
    — Просто так, — ответил я. — За то, что я здесь.
    Она пожала плечами, приняв это за странную причуду пациента. Мало ли их таких — тридцатилетних мужчин с философским складом ума и подозрительно хорошими зубами.
    Я закрыл глаза. Но не от страха. А просто потому, что мне было очень спокойно. На пять звезд. Честно.