Тайная жизнь

    Меня зовут Андрей. Я вожу трамвай.
    Это диагноз. А симптомы — это движение по рельсам. Туда-обратно. Туда-обратно. Красный сигнал — стоп. Зеленый — можно. Все просто. Никаких неожиданностей. Никаких тайных объездов. Только путь, который проложен за тебя.
    Дома — другая колея.
    Там рельсы кто-то перевел. Стрелки перекинул. Я еду, а куда — непонятно.
    Началось три месяца назад.
    — Андрей, — сказала Катя. — Мы толстеем.
    Я стоял у зеркала, брился. Посмотрел на себя. Я всегда был крупным. Не толстым — крупным. Как трамвай. Вместительный, надежный, с большим запасом тормозного пути. В плечах широкий, живот — ну, не впалый. Но назвать это «толстым»? Обидно.
    — Это ты про кого? — спросил я, не оборачиваясь.
    — Про нас. Обоих. Вчера я натянула джинсы и не смогла дышать.
    — Джинсы могли сесть. После стирки. При высокой температуре. Ты же любишь кипяток.
    — Джинсы не садятся. Джинсы — это индикатор. Они не врут. Как весы. Но врут меньше.
    Она стояла в дверях ванной, в халате, с мокрыми волосами. Несмотря на «мы толстеем», она была красивая. Такая, знаете, правильная красота — без лишнего. Может, поэтому она и стала диетологом. Потому что сама никогда не ела лишнего.
    Катя работает в частной клинике. Туда приходят люди с запросами: «хочу похудеть», «хочу набрать массу», «хочу не умереть от инфаркта в сорок пять». Она составляет таблицы. Рисует графики. Выписывает рецепты на тыквенные семечки и киноа. В ее мире все подчиняется формуле: калории минус калории равно результат.
    Дома я ем киноа.
    Я ненавижу киноа.
    Оно похоже на песок. На вареный песок, который кто-то посолил и подает под видом изысканной еды. Оно не имеет вкуса. Оно не имеет запаха. Оно имеет только консистенцию — мелкую, рассыпчатую, такую, что каждый зуб поскрипывает, когда ешь.
    — Это суперфуд, — говорит Катя.
    — Суперфуд должен быть вкусным, — говорю я.
    — Вкусное — это привычка. Через месяц ты полюбишь.
    Я ем киноа уже три месяца.
    Не полюбил.
    Но молчу. Потому что Катя старается. Она ходит на рынок, выбирает свежие овощи, перебирает крупы, варит, парит, запекает без масла. Потом сидит напротив, ест то же самое и улыбается. У нее получается лучше. Она верит.
    Я не верю. Я просто не хочу ее расстраивать.
    Правильное питание — это война без выстрелов.
    Мы подписали перемирие в первый же день. Катя взяла лист бумаги и перечислила запрещенное.
    — Слушай внимательно, — сказала она. — Колбаса. Чипсы. Пирожные. Белый хлеб. Майонез. Газировка. Сухарики. Шоколад. Печенье. Вафли. Зефир. Пастила. Мармелад.
    — Мармелад? — переспросил я. — Там же пектин. И фрукты. По сути, это полезно.
    — В мармеладе сахар.
    — Всюду сахар.
    — Вот поэтому ты и толстый.
    Я не толстый. Я крупный. Но спорить с диетологом о составе продуктов — это как спорить с экскаватором, кто больше выкопает яму. Проиграешь.
    — Хорошо, — сказал я. — Без мармелада.
    Но про себя я не согласился. Мармелад остался в моем сердце.
   
    В первый месяц я соблюдал режим. Честно. Как пассажир, который купил билет и не прыгает на ходу.
    На завтрак — киноа с ягодами.
    На обед — киноа с овощами.
    На ужин — киноа с курицей, если повезет, или просто киноа, если курицу забыли разморозить.
    Катя готовила по рецептам из интернета. Она подходила к делу серьезно — включала на планшете видео, ставила таймер, взвешивала продукты на кухонных весах. Я смотрел на эти весы и думал: раньше мы взвешивали только багаж перед отпуском. Теперь взвешиваем еду. Прогресс.
    Я не жаловался. Я терял вес. Киноа делало свое дело. Но вместе с весом я терял еще кое-что — радость.
    Ужин перестал быть событием. Он стал процедурой. Как чистка зубов. Нужно, полезно, но никакого удовольствия.
    Катя тоже мучилась. Я видел.
    Она могла сидеть на кухне полчаса и просто смотреть в окно. Не на улицу — на магазин напротив. На вывеску «Кулинария». Там горел желтый свет, люди заходили, выходили с пакетами, там пахло выпечкой. Я знал, о чем она думает. Она смотрела не на магазин. Она смотрела на свою прошлую жизнь, где можно было купить пирожное и не взвешивать его на кухонных весах.
    — Кать, — сказал я однажды. — Может, сходим в кафе?
    Она вздрогнула. Будто я предложил ей украсть что-то.
    — Зачем?
    — Ну... кофе. С пирожным.
    Она посмотрела на меня с таким лицом, будто я предложил ей закурить.
    — У нас дома есть киноа.
    Я больше не предлагал.
    Но тайная жизнь началась именно с того вечера.
    Первые звоночки.
    Через неделю после разговора про кафе я заметил странность. Катя уходила в ванную после ужина. Долго. Не в туалет — именно в ванную. Я слышал, как течет вода, потом шуршит полотенце, потом открывается аптечка, потом что-то падает.
    — Кать? — крикнул я из комнаты.
    — Сейчас! Зубы чищу.
    Но зубы она чистила утром. Вечером она полоскала рот после еды — но не чистила. И запах. Из-за двери тянуло мятой. Очень сильно мятой. Такой, которая перебивает все — даже подозрения.
    Я не придал значения. Подумаешь, полосканье.
    Потом начали пропадать продукты.
    Не запрещенные — полезные. Огурцы, помидоры, сельдерей. Я покупал упаковку миндального молока — на завтрак, для киноа. К вечеру ее не было.
    — Ты пила миндальное молоко? — спросил я.
    — Нет.
    — А куда оно делось?
    — Наверное, скисло. Ты забыл его убрать в холодильник.
    Я не забыл. Я сутками работаю с сигналами светофоров и расписанием движения. У меня память, как у слона, — если я что-то выбрал с полки и положил в тележку, я это запомнил.
    Миндальное молоко стояло в холодильнике на средней полке, слева. Я проверил. Его не было.
    — Ладно, — сказал я.
    Но сельдерей пропадал с такой скоростью, что, будь он живым, его бы занесли в Красную книгу как исчезающий вид. Утром я покупал пучок. К вечеру оставалась одна палка. К утру — ничего.
    — Может, мыши? — спросил я.
    — У нас нет мышей.
    — Тогда кто?
    — Не знаю. Может, ты ешь во сне?
    Я не ем во сне. Я сплю, как убитый. Прокладка между сном и явью у меня толстая, как утеплитель между вагонами. Но Катя права: кто-то ел сельдерей.
   
    Так началась наша тайная жизнь.
    Не тайная от мира. Тайная друг от друга.
    Я завел тайник в первый же месяц. Не дома — на работе. В кабине трамвая, в бардачке, где лежат журнал учета уборки салона и тряпка для стекол. Туда я кладу покупки.
    Делаю это по дороге на работу. Захожу в «Пятерочку» напротив депо. Беру с полки то, чего нельзя. Чипсы — всегда паприка, красные. Маленькую копченую колбасу — ту, что пахнет костром и грехом. Булку белого хлеба — мягкую, с хрустящей корочкой, ту, которую Катя называет «белая смерть».
    Покупаю, прячу в рюкзак. Потом в трамвае, на конечной, за десять минут до следующего рейса, съедаю. Быстро, почти без удовольствия. Как наркоман, который торопится, пока не пришли кореша.
    Окна в кабине открываю настежь. Холодно. Но запах уходит. И крошки — вытряхиваю в форточку, воробьям.
    Катя не знает.
    Или знает, но молчит.
    Однажды я забыл выбросить упаковку от чипсов. Не в трамвае — в машине. Ехал домой после работы, остановился на светофоре, открыл пачку, съел на ходу. Смял, сунул между сиденьями — забыл. Потом Катя села на пассажирское сиденье, когда мы ездили за город, и увидела эту упаковку.
    — Это что? — спросила она, держа красный пакет двумя пальцами, как дохлую мышь.
    — Чипсы.
    — Я вижу.
    — Я купил. В дорогу. Перекусить.
    — Ты же на диете. У нас дома есть полезные снеки.
    — Я водитель. Мне нужны углеводы.
    — В чипсах нет углеводов. В чипсах есть жир, соль и усилители вкуса.
    — И паприка.
    — Это не аргумент.
    Она положила пакет на торпеду. Посмотрела на меня. Ее глаза не обвиняли. Они констатировали: ты меня обманываешь, я знаю, что ты меня обманываешь, а ты знаешь, что я знаю, и все равно продолжаешь.
    — Понятно, — сказала она и положила пакет в бардачок, стараясь не смотреть на него.
    С тех пор я стал аккуратнее.
    Но Катя — она не дурак. Она диетолог. Она привыкла вычислять скрытые калории. Она может зайти в квартиру и сказать: «Ты ел бекон». А я не ел бекон. Я просто проходил мимо ларька, где жарили шаурму.
    — Откуда ты знаешь? — спросил я один раз.
    — У тебя на воротнике жирное пятно.
    Я врал. Она уличала. Мы оба делали вид, что это игра.
    Но игра становилась серьезной.
    В прошлую пятницу я вернулся с работы раньше.
    У нас так бывает — иногда рейс отменяют, выпускают резервный трамвай, и я свободен. В тот день я заехал в депо, сдал смену и поехал домой на автобусе.
    Открываю дверь.
    Тихо.
    Катя не ждала. Она сидела на кухне. Я услышал звук — металл о керамику. Вилка ударилась о тарелку.
    В прихожей темно. Я встал в коридоре, не снимая обуви, и посмотрел в щель.
    Катя сидела спиной ко мне. Перед ней на столе — тарелка. На тарелке — кусок пирога. Настоящего, домашнего, с яблоками и корицей, в сахарной пудре.
    Она ела.
    Неспешно. Откусывала маленькие кусочки, жевала долго, как будто пробовала впервые. Глаза закрыты. Улыбается.
    Я смотрел, и мне не было стыдно. Мне было грустно. И смешно. И тепло.
    Потом она открыла глаза. Увидела меня. Замерла. Вилка замерла. Вообще. Как будто время остановилось.
    — Я... — начала она.
    — Я ничего не видел, — сказал я. — Я вообще только вошел. Раздеваюсь.
    Снял куртку. Бросил на вешалку. Зашел в комнату, включил телевизор. Сделал громкость на два щелчка выше.
    Через десять минут она пришла. Без пирога. С нормальным лицом.
    — Ты голодный? — спросила она.
    — Немного.
    — Разогреть киноа?
    — Разогрей.
    Мы ели киноа. Смотрели сериал. Кот спал. За окном темнело, зажигались фонари. Напротив горела вывеска «Кулинария». В «Кулинарии» кто-то покупал пирожные.
    — Андрей, — сказала она.
    — Мм?
    — Ты не знаешь, где мои зеленые носки?
    — Не знаю.
    Я знал. Они лежали в стиральной машине. Но я хотел сказать другое. Сказать, что видел ее с пирогом. Сказать, что пирог пах очень вкусно, даже отсюда, из телевизора. Сказать, что я тоже хочу кусок.
    Я не сказал. Потому что если бы я сказал, она бы заплакала. Или разозлилась. Или запретила бы себе пирог навсегда.
    А пирог — это единственное, что ее радует на этой диете.
    Как чипсы — меня.
   
    На следующее утро я проснулся раньше.
    Катя еще спала. Я вышел на кухню, открыл холодильник. Посмотрел на киноа, на сельдерей, на огурцы. Потом открыл ящик для овощей.
    Там, между двумя кочанами капусты, лежала красная пачка. Мои вафли. Шоколадные.
    Я не помнил, чтобы покупал их. Я покупал чипсы и колбасу. Вафли я не покупал.
    Но пачка лежала.
    Я взял ее. На обратной стороне — ценник. «Пятерочка», вчера, 17:42. Вчера в 17:42 я был в депо. Значит, вафли купила Катя.
    Для меня.
    Она знала про чипсы. Она знала, что я обманываю. И вместо того, чтобы устроить скандал, она купила мне вафли. Мои любимые. Те, что были до диеты.
    Я положил пачку обратно. Закрыл ящик.
    Сварил киноа. Съел. Запил водой.
    Катя проснулась через час. Зашла на кухню, поставила чайник.
    — Ты завтракал?
    — Да.
    — Что ел?
    — Киноа.
    — С чем?
    — С ягодами.
    — Молодец.
    Она открыла холодильник. Достала творог. Потом ящик для овощей — за зеленью.
    Увидела вафли. Не подала виду.
    — У нас капуста свежая? — спросила она.
    — Нет. Вчерашняя.
    — Пойду на рынок.
    Она переложила вафли в другой ящик — под морковку. А потом сверху прикрыла пакетом с укропом.
    Я видел. Она видел, что я вижу. Мы оба молчали.
    Это называется «нормальная семейная жизнь». Не та, где все правильно. А та, где все как есть.
    Вечером я снова пошел в магазин. Обычно я покупал только для себя. В этот раз взял два пачки чипсов. Одну — себе, на трамвай. Вторую — домой. Положил ее на стол.
    Катя увидела.
    — Чипсы? — спросила.
    — Я купил тебе. Ты любишь с паприкой, как я помню.
    — Я не ем чипсы.
    — Ешь. Иногда.
    Она посмотрела на пачку. Не взяла.
    — Хорошо, — сказала она. — Потом.
    Но я знал, что ночью она встанет, откроет пачку, съест пару штук. И положит обратно. А утром сделает вид, что ничего не было.
    Так и случилось.
    В два часа ночи я проснулся от шороха. Не поворачивался. Лежал тихо, с открытыми глазами. Катя вышла из кровати, прошла на кухню. Через минуту — хруст. Осторожный, почти бесшумный. И запах паприки.
    Она вернулась через пять минут. Легла. Дышала ровно.
    — Кать, — сказал я. Не спрашивал. Просто назвал ее имя.
    — Мм? — спросила она сонным голосом. Слишком сонным.
    — Ничего. Просто проверяю, не спишь ли.
    — Сплю.
    И мы оба засмеялись. Тихо. Чтобы не разбудить кота.
   
    Потом была еще одна история. С колбасой.
    Я люблю копченую, с чесноком и перцем. Такую, от которой у Кати начинается аллергия — не на колбасу, на запах.
    — Не покупай это, — сказала она в первый месяц диеты. — Я не смогу удержаться.
    — Хорошо, — сказал я.
    Но я купил. Спрятал в морозилку, под брокколи. Брокколи я ненавижу почти так же сильно, как киноа. Она зеленая, вареная и пахнет школьной столовой. Под ней можно спрятать атомную бомбу — никто не найдет.
    Катя нашла.
    Она перебирала морозилку в поисках замороженной клюквы. Отодвинула брокколи — и увидела колбасу.
    — Андрей, — сказала она.
    — Да?
    — Что это?
    — Запас.
    — На случай ядерной зимы?
    — На случай сильного голода.
    — Ты же знаешь, что я не могу есть копченое. У меня аллергия на дым.
    — Это не дым. Это жидкий дым.
    — Тем более.
    Она положила колбасу обратно. Но перед этим прочитала состав. Я видел, как она водила пальцем по этикетке, поджав губы. Диетолог не может пройти мимо состава. Это профессиональное.
    — Там нитрит натрия, — сказала она.
    — Он везде.
    — Он убивает.
    — Он убивает медленно. А от киноа я умираю быстро. От скуки.
    Она на меня посмотрела.
    — Ты ненавидишь киноа?
    — Я ненавижу молчать про колбасу, — сказал я.
    Она достала колбасу. Положила на стол.
    — Давай так, — сказала она. — Ты ешь колбасу. Но не каждый день. Раз в неделю. И я не буду смотреть.
    — А ты?
    — Что я?
    — Что ты будешь есть раз в неделю?
    Она задумалась.
    — Пирог. С яблоками и корицей. Без сахара.
    — Без сахара — не пирог.
    — С сахаром. Но маленький кусочек.
    — Договорились.
    Мы порезали колбасу. Катя отрезала себе тонкий ломтик. Понюхала. Съела.
    — Вкусно, — сказала она.
    — Я знаю, — сказал я.
    Она съела еще один. Потом налила себе чай. Я налил себе. Мы сидели на кухне, ели колбасу, пили чай, и никто не говорил про калории. Кот выпросил кусочек. Мы дали.
    — Андрей, — сказала Катя.
    — Что?
    — Спасибо, что не спросил про пирог.
    — Я и так знаю.
    — Знаешь что?
    — Что ты не можешь без сладкого. Как я без чипсов. Мы одинаковые.
    Она улыбнулась. Я улыбнулся.
    Кот мяукнул, попросил еще. Не получил. Зато получил почесывание за ухом. Справедливость восторжествовала.
    На следующий день я убрал тайник из трамвая.
    Пачку чипсов положил в карман куртки. Пришел домой, достал, положил на стол.
    — Это тебе, — сказал я.
    — Чипсы?
    — Красные. С паприкой.
    — Я же диетолог.
    — И человек.
    Она взяла пачку. Открыла. Съела одну.
    — Спасибо, — сказала она.
    — Не за что.
    Она съела еще одну. Потом убрала пачку в шкаф.
    — Ты же уберешь свой тайник? — спросил я.
    — Какой тайник?
    — Где вафли лежат. Под морковкой.
    — А ты уберешь свой? Под брокколи.
    — Уберу.
    Мы оба убрали. Теперь колбаса лежит в холодильнике на видном месте. Вафли — в хлебнице. Чипсы — в шкафу с крупами, рядом с гречкой.
    Смешно, правда?
    Раньше мы прятали вкусное, чтобы не есть. Теперь не прячем. Нас же только двое. И кот. А кот не ест чипсы. Кот — мудрое существо. Он знает: если немножко подождать, ему дадут колбасу.
    Катя перестала проверять мою куртку на крошки. Я перестал принюхиваться к ее зубам после ванной.
    Мы оба знаем, что другой нарушает. Мы оба делаем вид, что нет.
    Это и есть брак. Не изоляция от мира. А тайная жизнь вдвоем.
    Где можно встать ночью, съесть пару чипсов, вернуться в кровать и сделать вид, что спал.
    И чтобы другой — тоже сделал вид.
    Потому что если сказать правду, придется менять жизнь. А менять жизнь сложно.
    Проще положить вафли в ящик для овощей и не спрашивать, куда они делись.