Температура

    Меня зовут Таня. Мне тридцать пять. Я бухгалтер.
    А бухгалтер — это прежде всего точность. Цифры не врут. Дебет с кредитом должен сходится всегда.
    И температура — тоже не врет. Тридцать семь и две — это не тридцать девять. И не «я умираю».
    Но попробуйте объяснить это болеющему мужчине.
    Сегодня утром я услышала этот звук. Вы знаете его? Такой... сдавленный, трагический вздох. Как будто человек выдохнул последний раз, но потом вспомнил, что ему еще нужно дожить до обеда.
    — Таня, — сказал муж.
    Я сидела за ноутбуком, сводила отчет по НДС. Повернулась.
    Он лежал на диване. Плед — до подбородка. Лицо — такое, знаете, страдальческое. Как у святого Себастьяна, только без стрел.
    — Что? — спросила я.
    — Кажется, я заболел.
    — Температуру мерил?
    — Мерил.
    — Сколько?
    — Тридцать семь и две.
    Пауза. Он ждал, что я упаду в обморок от ужаса. Я не упала.
    — Это не температура, — сказала я.
    — Как это не температура? — обиделся он. — Норма — тридцать шесть и шесть. А у меня — тридцать семь и две. Разница — полградуса.
    — Полградуса — это не критично.
    — А голова? — сказал он. — Голова раскалывается. И горло дерет. И кашель.
    Он закашлялся. Убедительно. Я даже поверила на секунду.
    — Ладно, — сказала я. — Чай принести?
    — Покрепче и послаще, — сказал он тем голосом, каким говорят люди, завещающие имущество.
   
    Я пошла на кухню. Включила чайник. Достала его любимую кружку — синюю, с трещиной на ручке, он ее не выбрасывает, потому что «к ней рука привыкла». Положила три ложки сахара. Заварила чай покрепче — черный, «Ахмад», с бергамотом.
    Вернулась в комнату.
    Он лежал все так же. Плед — до подбородка. Глаза — полузакрытые. На тумбочке — градусник, таблетки, телефон, пульт от телевизора.
    — Чай, — сказала я, ставя кружку.
    — Спасибо, — сказал он голосом человека, который говорит последнее «спасибо» в своей жизни.
    Я села за ноутбук. Продолжила сводить НДС. Цифры сходились. Дебет — 45 600, кредит — 45 600. Разница — ноль. Красота.
    — Таня, — сказал он через минуту.
    — Что?
    — Ты не хочешь померить мне температуру еще раз?
    — Зачем?
    — Мне кажется, она поднялась.
    Я вздохнула. Встала. Взяла градусник. Стряхнула. Сунула ему под мышку.
    Мы молчали три минуты.
    — Все, — сказал он.
    Я посмотрела. Тридцать семь и три.
    — Выросла на одну десятую, — сказал он трагически.
    — Это погрешность, — сказала я.
    — Какая погрешность? Это моя жизнь.
    Я чуть не засмеялась. Но сдержалась. Потому что, если я засмеюсь, он обидится. И тогда мне придется выслушивать монолог о том, что «я тебя не понимаю» и «ты не сочувствуешь».
    Я умею это проходить. Тринадцать лет брака. Я кандидат наук по мужским болезням.
    — Ты бы лег, — сказала я. — Отдыхай.
    — Я лежу, — сказал он. — Уже два часа.
    — Вот и лежи дальше.
   
    Я вернулась к ноутбуку. Он вздохнул. Взял телефон. Начал листать ленту. Я слышала, как он иногда шмыгает носом и постанывает — для достоверности.
    Через полчаса я посмотрела на него. Он спал.
    Серьезно. Телефон выпал из руки, голова набок, плед съехал. Спал. И лицо у него было не страдальческое — обычное. Домашнее. То, которое я вижу каждое утро, когда он еще не проснулся и не успел надеть маску «я сильный мужчина».
    Я смотрела на него.
    И думала.
    Знаете, мужчины, когда болеют, они как дети. Им нужно внимание. Им нужно, чтобы их жалели. Им нужно, чтобы кто-то принес чай, погладил по голове, сказал «бедненький».
    Я это знаю. Я это приняла. Я даже, наверное, люблю это в нем.
    Но иногда — редко, очень редко — я вспоминаю, как болела сама.
    Два года назад. Грипп. Сорок и три десятых. Не тридцать семь и две, а сорок. Когда стены плывут, а ты не понимаешь, какой сегодня день.
    Он не спал две ночи. Сидел рядом. Менял полотенце на лбу — холодное, влажное. Мерял температуру каждые полчаса. Когда я бредила, он держал меня за руку и говорил: «Все будет хорошо, Тань. Я здесь».
    Он ничего не просил. Не жаловался. Просто был.
    А потом, когда я поправилась, он сказал: «Я испугался». И все. Только одно слово.
    Я тогда не придала этому значения. Ну, испугался. Ну, правильно. Температура сорок — это страшно.
    А сейчас, сидя над ноутбуком и поглядывая на спящего мужа с его тридцатью семью и тремя, я вдруг подумала: а ведь он тогда тоже мог лежать с пледом и просить чай покрепче и послаще. Но не лежал.
    Он просто был.
    Чайник закипел. Я встала. Налила ему новую кружку — покрепче и послаще. Поставила на тумбочку. Поправила плед.
    Он не проснулся.
   
    Я села обратно.
    НДС уже сошелся. Я открыла другую таблицу — авансовые отчеты. Сотрудники приносили чеки, я их проверяла. Все как обычно. Цифры, цифры, цифры.
    В какой-то момент я услышала, что он перестал сопеть. Посмотрела — открыл глаза.
    — Проснулся? — спросила я.
    — Проснулся, — сказал он. Голос уже не трагический. Просто хриплый.
    — Чай на тумбочке. Свежий.
    Он приподнялся. Взял кружку. Отпил.
    — Хороший чай, — сказал он.
    — Твой любимый.
    Он пил. Я смотрела на него. Он был бледный, с кругами под глазами, нос красный. Но уже не «умирающий». Просто больной человек.
    — Таня, — сказал он.
    — Что?
    — А ты как?
    — В смысле?
    — Ну, как ты? Не устала?
    Я смотрела на него. Тринадцать лет брака. Он спрашивает «как ты» не в контексте «принеси чай», а просто так. Потому что проснулся и подумал.
    — Я здорова, — сказала я.
    — Я знаю, — сказал он. — Просто спрашиваю.
    Он допил чай. Поставил кружку. Опять лег.
    — Слушай, — сказал он. — А ты не хочешь... ну, посидеть со мной? Не работать, а просто... посидеть.
    — У меня отчет, — сказала я.
    — Отчет подождет.
    Я посмотрела на ноутбук. Потом на него. Потом снова на ноутбук.
    Закрыла крышку.
    Села на край дивана.
    — Ты чего? — спросил он.
    — Сижу.
    — Просто сидишь?
    — Просто.
    Он улыбнулся. Не страдальчески, а по-настоящему.
    — Спасибо, — сказал он.
    — За что?
    — Что сидишь.
    Я молчала. Он молчал. В комнате было тихо — только часы тикали на стене. Они висели еще с тех пор, как мы въехали в эту квартиру. Большие, круглые, с маятником. Я никогда не обращала на них внимания. А сейчас слышала.
    — Помнишь, — сказал он, — когда ты болела гриппом? Два года назад.
    — Помню, — сказала я.
    — Я тогда испугался, — сказал он. — По-настоящему. Думал, потеряю тебя.
    — У меня был грипп, а не инсульт, — сказала я.
    — Я знаю. Но я все равно испугался. Ты лежала, не вставала. Температура под сорок. Я сидел и думал: а что я буду делать без нее?
    Он помолчал.
    — Дурак, да? — спросил он.
    — Дурак, — сказала я. Но не зло.
    — Сейчас я сам заболел, — сказал он. — Температура — тридцать семь и три. Ерунда. А ты работаешь, приносишь чай. И я думаю: почему я тогда, когда ты болела, не принес тебе чай?
    — Ты приносил, — сказала я.
    — Нет, — сказал он. — Я сидел рядом. Но чай — не приносил. Ты не просила.
    — Я не просила, потому что не могла говорить, — сказала я. — У меня горло болело.
    — А ты попросила бы, если бы могла?
    — Наверное, — сказала я. — Попросила бы чай. Покрепче и послаще.
    Он засмеялся. Закашлялся. Потом сказал:
    — Ты надо мной смеешься.
    — Немного, — сказала я. — Но по-доброму.
    Он взял меня за руку. Ладонь у него была горячая — все-таки температура, пусть и тридцать семь и три.
    — Таня, — сказал он. — А чего ты хочешь?
    — В смысле?
    — Ну, вот сейчас. Сейчас, в эту минуту. Чего ты хочешь?
    Я подумала.
    — Чтобы ты выздоровел, — сказала я.
    — Это не считается. Это про меня. А про тебя?
    Я смотрела на него. На его красный нос. На его растрепанные волосы. На его руку, которая лежала поверх моей.
    — Я хочу, чтобы ты сидел рядом, когда я болею, — сказала я. — Как тогда. Две ночи не спал. Полотенце менял.
    — Это было два года назад, — сказал он.
    — А я помню, — сказала я. — Как сейчас.
    Он молчал. Долго.
    — Я и сейчас буду сидеть, — сказал он. — Если ты заболеешь.
    — Не заболеешь, — сказал он. — Я тебя не заражу. Я тут, на диване. А ты — за ноутбуком.
    — Бактерии не знают про диван и ноутбук, — сказала я.
    — Тогда я выздоровею быстрее, — сказал он. — Чтобы ты не заболела.
    Я улыбнулась. Он улыбнулся. Мы сидели, держались за руки, и смотрели в окно. За окном — серое небо, ноябрь. Дождь.
    — Таня, — сказал он. — А ты помнишь, как мы познакомились?
    — Помню, — сказала я. — Ты пришел сдавать отчет. У тебя все не сходилось.
    — А ты сказала: «У вас ошибка в четвертой строке».
    — А ты сказал: «Откуда вы знаете?»
    — А ты сказала: «Я бухгалтер».
    — А ты сказал: «Выйдете за меня замуж?»
    — Нет, — засмеялся он. — Я сказал: «Спасибо». А замуж позвал через полгода.
    — Все равно быстро, — сказала я.
    — Я понял, что ты — та самая, — сказал он. — Которая видит ошибки. Даже там, где их не видно.
    — Это моя работа, — сказала я.
    — А теперь — моя жизнь, — сказал он.
    Я не знала, что на это ответить. Поэтому ничего не ответила. Просто сидела. Держала его за руку.
   
    Через час он уснул снова. Я осторожно вытащила руку. Поправила плед. Поставила чайник.
    Села за ноутбук. Открыла отчет. Цифры смотрели на меня.
    Но я смотрела не на них.
    Я смотрела на него.
    Спал. Тихо. Без трагических вздохов. Без страдальческих стонов. Просто спал.
    Я достала телефон. Открыла тетрадку — не настоящую, а приложение. Записываю туда всякое. Рецепты, мысли, списки.
    Написала:
    «Температура 37.2. Он болеет как мужчина — громко, заметно, с запросом на чай. Я болею как женщина — молча, потому что некогда. Но когда у меня была температура 40, он не спал две ночи. Я помню. И он помнит».
    Сохранила.
    Убрала телефон.
    Взяла градусник. Стряхнула. Подошла к дивану.
    — Дыши, — сказала я.
    Он не проснулся. Я сунула градусник ему под мышку. Он дернулся, но не открыл глаза.
    Три минуты. Я стояла, смотрела на часы. Большие, круглые, с маятником. Тик-так. Тик-так.
    Достала градусник.
    Тридцать семь и одна.
    — Упала, — сказала я. Он не слышал.
    Я пошла на кухню. Налила новый чай. Покрепче и послаще. Поставила на тумбочку.
    Села за ноутбук. Досчитала авансовые отчеты. Все сошлось.
    Закрыла ноутбук.
    Посмотрела на мужа. Он спал. Плед съехал. Я поправила.
    Потом открыла тетрадку снова. Добавила:
    «Он проснулся и спросил: "Как ты?" Не про чай. Не про температуру. Просто — как я. Я сказала: "Я здорова". Он сказал: "Я знаю. Просто спрашиваю". Тринадцать лет брака. А он все еще спрашивает. Как тогда. Когда только познакомились. Это, наверное, и есть любовь. Не когда тебе приносят чай. А когда спрашивают, даже если ты не болеешь».
    Я закрыла тетрадку. Убрала телефон.
    Села в кресло рядом с диваном. Взяла книгу. Не читала — просто держала.
    Смотрела на него.
    Спал.
    Тик-так. Тик-так.
    За окном — дождь. В комнате — тепло.
    Нормальная жизнь. Средняя. Три звезды.
    Но знаете, иногда три звезды — это больше, чем пять. Потому что пять — это праздник. А три — это каждый день. Это когда ты просыпаешься, ставишь чайник, сводишь дебет с кредитом, идешь на работу, возвращаешься, ужинаешь, ложишься спать. И так тринадцать лет. И еще тринадцать. И еще.
    И в этой «тройке» — вся жизнь.
   
    Он зашевелился.
    — Таня, — сказал сонным голосом.
    — Что?
    — Чай принеси. Покрепче и послаще.
    — На тумбочке.
    Он приподнялся, взял кружку. Отпил.
    — Спасибо, — сказал. Не трагически. Обыкновенно. По-человечески.
    — Пожалуйста, — сказала я.
    — Таня, — сказал он. — А ты посиди со мной? Ну, хоть немного. Не работай.
    — Я уже все доделала, — сказала я.
    — Тогда иди сюда.
    Я перебралась с кресла на диван. Он подвинулся. Я легла рядом. Плед — на двоих.
    — Ты заразишься, — сказал он.
    — Не страшно, — сказала я.
    — Температура тридцать семь и одна, — сказал он. — Я мерил, пока ты чай делала.
    — Я знаю, — сказала я. — Я мерила, когда ты спал.
    — Шпионка, — сказал он.
    — Бухгалтер, — сказала я. — Мы все проверяем.
    Он засмеялся. Я тоже.
    Мы лежали. Смотрели в потолок.
    — Таня, — сказал он. — Спасибо.
    — За что?
    — За чай. За то, что сидишь. За то, что не смеешься надо мной, когда я лежу с пледом и температурой тридцать семь и две.
    — А надо смеяться? — спросила я.
    — Надо, — сказал он. — Потому что я веду себя как ребенок.
    — Как мужчина, — поправила я. — Это разные вещи.
    — Какая разница?
    — Ребенок не приносит чай в ответ, — сказала я. — А ты приносил. Когда у меня была температура сорок.
    Он молчал. Потом сказал:
    — Это был не чай. Это было полотенце.
    — Полотенце тоже считается, — сказала я.
    Он повернулся ко мне. Посмотрел в глаза.
    — Я тебя люблю, — сказал он.
    — Я знаю, — сказала я. — Просто напоминаю.
    Мы лежали. Дождь стучал по окну. Часы тикали.
    Вот такой он — обычный день. Когда муж болеет. Когда ты работаешь из дома. Когда цифры сходятся. Когда чай на тумбочке. Когда плед съезжает. Когда температура — тридцать семь и одна, и это не страшно.
    Страшно, когда не с кем лежать на диване.
    А когда есть — даже тридцать девять не страшно.
    Я закрыла глаза. Он уснул. Я — нет. Смотрела в потолок.
    Потом достала телефон. Открыла блокнот. Написала:
    «Завтра куплю мед. Лимон. Имбирь. Буду делать ему чай с имбирем. Говорят, помогает. Хотя ему, кажется, помогает не чай. А то, что я рядом».
    Сохранила.
    Убрала телефон.
    Взяла его за руку. Горячую.
    Тридцать семь и одна.
    Норма.