Тикеты из рая
Июнь. Год второй.
На стеклянной двери в переговорную появилась новая табличка — не тяжелая медная, как остальные, а из чего-то нарочито теплого, бамбукового на вид, с лазерной надписью «Комната осознанности» на английском и, чуть ниже, мелким шрифтом на испанском: «Sala de Consciencia». Кто-то из отдела эксплуатации, вешая табличку на двусторонний скотч, забыл снять тонкую защитную пленку с одного угла, и она так и висела всю первую неделю, слегка отклеившись и сиротливо подрагивая от сквозняка, — единственная деталь во всем комплексе, которая выглядела неидеально на фоне безупречного стекла и хрома.
«Бамбуковая осознанность на скотче», — мысленно усмехнулся Антон, проходя мимо. — «Корпоративный дзен всегда пахнет дешевым клеем и спешкой. Интересно, сколько Майкл переплатил за этот кусок прессованной травы, чтобы мы почувствовали себя ближе к природе, не выходя из кондиционируемого ада?»
Криса Вэнса Майкл представил команде без долгих предисловий — просто ввел в переговорную человека в белоснежной, безупречно отглаженной льняной рубашке, пахнущего дорогим сандалом и сухой лавандой настолько отчетливо, что Марта, сидевшая ближе всех к двери, демонстративно поморщилась и отодвинула свой тяжелый стул на полметра, — и сказал:
— Крис — наш новый директор по счастью. Chief Happiness Officer. Он будет следить за тем, чтобы переход на новую прошивку проходил гладко для всех, не только на бумаге.
— Рад знакомству, — сказал Крис, плавно обводя комнату мягким, слегка расфокусированным взглядом человека, уже успевшего мысленно составить о каждом присутствующем краткую психологическую справку и распределить их по категориям стрессоустойчивости. — Прежде чем мы начнем, коллеги, предлагаю короткую практику центрирования. Пять минут, не больше. Закройте глаза, если вам комфортно. Почувствуйте опору под ногами.
Марта глаза не закрыла — она продолжала бурить Криса взглядом, в котором читалось явное желание провести над ним практику физического устранения. Паша послушно закрыл, но, судя по характерному глубокому вздоху и свистящему звуку, который он издал через сорок секунд, мгновенно заснул, уронив подбородок на грудь. Чен на всякий случай поправил очки и незаметно проверил на планшете, не записывается ли что-нибудь через новый круглый микрофон, вмонтированный в потолочную панель прямо над столом.
«Пять минут тишины по расписанию», — Антон прикрыл глаза, чувствуя, как чип в его затылке мгновенно отреагировал на команду расслабиться, искусственно замедляя пульс до идеальных шестидесяти ударов. — «Интересно, Крис берет почасовую оплату за то, что учит инженеров дышать? В кремниевой долине за это платили триста долларов в час. Здесь, кажется, уругвайская скидка на безмятежность».
— Дышите на счет четыре, — продолжал Крис ровным, бархатистым голосом, в котором не было ни единой шероховатости или случайной интонации, будто его специально отполировали на дорогом калифорнийском ретрите в Биг-Суре. — Вдох. Задержка. Выдох. Прекрасно. А теперь мысленно поблагодарите свое тело за то, что оно продолжает функционировать, несмотря на колоссальную нагрузку последних недель.
— Мое тело функционирует, потому что я его кормлю углеводами и не сплю по двадцать часов в сутки, — тихо заметила Марта, не открывая глаз и монотонно барабаня пальцами по матовому пластику стола, — а не потому что я его благодарю вслух.
— Прекрасное наблюдение, Марта, — сказал Крис, даже не вздрогнув и не открывая своих век, на которых лежала тень абсолютного покоя. — Благодарность и самопомощь не исключают друг друга, они работают в синергии.
После сессии Крис остался в переговорной еще на несколько минут — развесить на магнитной доске графики, которые принес с собой в черном пластиковом тубусе, аккуратно свернутые, будто редкие плакаты с инди-концерта. Шероховатая плотная бумага пахла свежей типографской краской. Графики показывали общий индекс благополучия сотрудников комплекса за последний квартал: яркая зеленая линия шла вверх настолько ровно и уверенно, что Антон, разглядывая ее, поймал себя на мысли, что не видел настолько красивого, лишенного всяких колебаний графика роста ни на одной инвесторской презентации Майкла, а уж их он на своем веку повидал достаточно.
— Ключевая метрика нашей работы, — тепло пояснил Крис, заметив его внимательный скептический взгляд, — не сам уровень счастья, а его дисперсия. Понимаете, Антон? Раньше у нас были хаотичные пики и глубокие провалы, характерные для любого творческого коллектива в период стресса. Теперь дисперсия почти нулевая. Это означает стабильность эмоционального фона.
— Это означает, что все теперь чувствуют одно и то же с одинаковой силой в одно и то же время, — сказал Антон, не мигая глядя на прямую зеленую линию.
— Именно, — сказал Крис с таким искренним, лучезарным удовлетворением на ухоженном лице, что стало ясно: он физически не способен услышать в этой фразе ничего, кроме профессионального комплимента.
Чипирование Марты и Паши прошло без осложнений и без особой торжественности — Алехандро, к тому моменту наловчившийся на Антоне и паре добровольцев из охраны, управился с обоими за одно утро. В операционной пахло дезинфицирующим средством, холодным металлом и крепким эспрессо. Хирург сделал перерыв на кофе прямо между операциями, лениво помешивая сахар пластиковой ложечкой, и назвал это «санитарной нормой для моих рук, а не для ваших драгоценных пациентов».
— Если почувствуешь, что стал слишком спокойным для написания кода, — сказал он Паше, со свистом снимая тонкие латексные перчатки и бросая их в бак для медицинских отходов, — сразу сообщи мне. Обычно это первый признак того, что базовую дозировку нейромодуляторов нужно скорректировать в сторону снижения.
— А если я почувствую, что мне резко разонравился Linux и захотелось пересесть на Windows? — спросил Паша, осторожно трогая пальцами свежий пластырь за правым ухом.
— Тогда сообщи немедленно, — серьезно ответил Алехандро. — Это уже не медицинский вопрос, а глубокий экзистенциальный кризис. Тут я бессилен.
Марта после операции первым делом проверила пульс — но не свой собственный, а серверной стойки верхнего уровня. Она просто молча встала с каталки через два часа после общего наркоза, слегка покачиваясь на непослушных ногах, и упрямо побрела в серверную, зажав под мышкой верный ноутбук. Это вызвало у Алехандро сухую реакцию, которую сам он позже назвал «профессиональным ужасом, который я испытал впервые за всю свою многолетнюю карьеру».
Первые тикеты начали поступать в общую систему техподдержки на третьей неделе после массового внедрения обновленной прошивки среди штатных сотрудников — и Крис Вэнс, вопреки ожиданиям Антона, воспринял их не как техническую проблему, а как «богатый материал для итеративной калибровки эмоционального ландшафта компании», о чем и написал витиеватым языком в своей еженедельной корпоративной рассылке.
Тикет №0447. Тема: Слишком хорошо. От: сотрудница отдела логистики. Текст: «Мне тревожно от того, что мне совсем не тревожно. Раньше я дико переживала перед встречами с поставщиками, не спала ночами, а теперь я просто иду туда с абсолютным ощущением, что все будет хорошо, независимо от того, что я им скажу и какие цифры назову. Это вообще правильно? Мы не теряем хватку?» Статус: закрыт. Комментарий поддержки: «Спасибо за вашу обратную связь. Ваше текущее эмоциональное состояние полностью соответствует целевым показателям программы корпоративного благополучия. Дополнительных действий и корректировок не требуется».
Тикет №0451. Тема: Муж заметил. От: сотрудница финансового отдела. Текст: «Муж сказал, что я перестала на него злиться, даже когда он в третий раз за неделю забывает вынести мусор и оставляет грязную посуду в раковине. Он сначала очень обрадовался, а теперь, кажется, начал за меня переживать больше, чем я сама. Говорит, что я стала похожа на робота-пылесоса — молча обхожу препятствия и не издаю звуков. Помогите». Статус: закрыт. Комментарий поддержки: «Снижение конфликтности в бытовых сценариях — ожидаемый и крайне позитивный побочный эффект программы. Рекомендуем обсудить эти изменения с партнером в формате открытого и поддерживающего диалога».
Тикет №0459. Тема: Собака. От: сотрудник отдела разработки. Текст: «Собака умерла на прошлой неделе. Старый лабрадор, жил со мной одиннадцать лет. Я ее очень любил, правда. Но почему я не могу заплакать? Я смотрю на ее пустую миску и чувствую только сухое, ровное понимание того, что это естественный биологический процесс. Мне кажется, со мной что-то не так». Статус: в работе. Назначено: Крис Вэнс, эскалация уровня 2.
Тикет №0463. Тема: Сарказм. От: сотрудник отдела контроля качества. Текст: «Коллеги говорят, что я стал скучным. Раньше я был известен в команде своими ядовитыми остротами, это помогало разрядить обстановку во время багов. Теперь, когда я искренне пытаюсь пошутить, шутка получается технически смешной, выверенной, но какой-то пресной и плоской. Будто ее сгенерировал старый чат-бот. Это баг прошивки или так и задумано?» Статус: закрыт. Комментарий поддержки: «Программа классифицирует определенные формы агрессивного юмора и сарказма как потенциально токсичные для окружающей эмоциональной среды и мягко корректирует их частоту на нейронном уровне. Рекомендуем ознакомиться с нашим внутренним гайдом "Юмор без вреда: как шутить экологично"».
Тикет №0470. Тема: Ничего не хочу. От: сотрудница отдела продаж. Текст: «У меня все хорошо. Правда хорошо, без дураков. Просто я поймала себя на том, что больше ничего не хочу — ни повышения, из-за которого грызлась полгода, ни отпуска на островах, ни нового телефона. Мне тепло, сухо и спокойно. Раньше я хотела много всего сразу, это двигало меня вперед. Это тоже часть программы?» Статус: закрыт. Комментарий поддержки: «Снижение навязчивой материальной тревожности — позитивный побочный эффект стабилизации. Спасибо за то, что делитесь вашим опытом благополучия».
Последний из трех тревожных тикетов — тот, что про собаку, — провисел в системе без ответа три дня, прежде чем Крис Вэнс закрыл его лично. Он приложил к нему витиеватый комментарий на полторы страницы, изобилующий терминами вроде «эмоциональный детокс» и «пять стадий проживания утраты в цифровую эпоху», а также прикрепил ссылку на внутренний вебинар «Горе как процесс, а не событие», записаться на который можно было через общий календарь компании.
Чен, наткнувшись на этот тикет во время своего обычного утреннего обхода внутренних систем — параноидальная привычка, от которой он не отказался даже после того, как его портативный детектор жучков перестал находить в здании что-либо серьезнее старых, забытых кем-то роутеров, — молча переслал его Антону с единственной короткой подписью: «Тебе не кажется, что мы построили машину, которая умеет закрывать тикеты быстрее, чем люди успевают понять, что именно с ними происходит?»
Алехандро, услышав краем уха про тикет с умершим лабрадором во время планового осмотра кого-то из младших сотрудников, не стал комментировать ситуацию напрямую. Он просто негромко произнес, ни к кому конкретно не обращаясь, пока методично мыл руки с мылом под струей горячей воды после осмотра:
— В моей профессии, господа, если пациент совершенно не чувствует физической боли там, где ей анатомически положено быть, это никогда не является хорошим знаком. Это всегда означает только одно: где-то глубоко поврежден нерв.
Никто в притихшей лаборатории не нашелся, что на это ответить. Слышно было только, как капает вода из неплотно закрытого крана.
Антон прочитал все эти тикеты подряд, сидя за своим рабочим столом с чашкой давно остывшего, подернувшегося темной пленкой кофе. Он внимательно вчитывался в каждую строчку на экране монитора и вдруг поймал себя на пугающей мысли: он сам не испытывает по этому поводу абсолютно ничего похожего на тревогу или возмущение. Было только сухое, чистое любопытство исследователя, разглядывающего колонию бактерий в чашке Петри.
«Мы вырезали из людей способность страдать, но вместе со страданиями отвалилось и все остальное», — Антон медленно перевел взгляд на зеленый индикатор сети на системном блоке. — «Мой собственный мозг сейчас обрабатывает эти жалобы как обычные логи ошибок в коде. Наверное, мне тоже пора завести на себя тикет. Тема: "Исправно функционирую, но перестал понимать, зачем". Хотя Крис наверняка закроет его через пять минут с пометкой "Желаемый уровень стабильности достигнут"».
Паша сорвал дедлайн по релизу критического модуля адаптивной аутентификации в тот же вторник, на который релиз был жестко назначен еще три недели назад. И сделал он это с такой абсолютной, обезоруживающей безмятежностью, что у Марты, пришедшей в его сектор узнать, в чем дело, не нашлось для этого подходящих слов. Она просто молча встала у него за спиной, сложив руки на груди и глядя на экран его монитора.
— Паша, релиз должен был уйти на серверы сегодня ровно в шесть утра. Сейчас одиннадцать.
— Я знаю, — мягко сказал Паша, не отрываясь от экрана, где в браузере был открыт вовсе не код авторизации, а длинная иллюстрированная статья про историю создания неаполитанской пиццы «маргарита», судя по ползунку прокрутки, прочитанная им уже до середины.
— И?
— И ничего страшного в масштабах вселенной не случится, если он уйдет завтра, — сказал Паша с тихой, ласковой интонацией человека, терпеливо объясняющего очевидную истину несмышленому ребенку. — Или послезавтра. Пользователи подождут, Марта. Они ведь все равно не знают, что мы обещали выкатить обновление именно сегодня. А если бы даже знали, вряд ли этот факт сильно испортил бы им жизнь. Посмотри, какой сегодня хороший день за окном.
— Это критический модуль безопасности, Паша! От него напрямую зависит авторизация трехсот пятидесяти сотрудников комплекса. Если старый протокол упадет, у нас ляжет вся внутренняя сеть.
— Марта, — сказал Паша, наконец лениво повернувшись к ней на офисном кресле с лицом абсолютно, безоблачно спокойным, на котором не было ни единой морщинки напряжения, — вспомни, ведь раньше я бы уже покрылся холодным потом и заработал себе язву от одной только мысли, что подвел команду и сорвал сроки. А сейчас я смотрю на эту ситуацию и просто физически не вижу, из-за чего тут стоит париться. Разве это не хорошо? Разве не в этом безмятежном состоянии была вся наша великая идея?
Марта не нашла, что ответить на эту железобетонную логику. Она постояла секунду, шумно выдохнула через нос и вместо спора молча завела тикет в систему — единственный тикет за всю историю компании, поданный сотрудником поддержки на своего же коллегу-разработчика, — с темой «Наш лучший инженер полностью утратил чувство срочности, требуется срочный откат прошивки для тестирования гипотезы».
Тикет автоматически отправили Крису Вэнсу. Крис ответил в течение часа, прислав вежливое уведомление: «Спасибо за ваш сигнал, Марта. Прошу заметить: снижение уровня кортизола, напрямую связанного с производственным стрессом, — один из ключевых KPI нашей программы. То, что вы в своей заявке называете "утратой чувства срочности", в научной терминологии программы называется "освобождением от токсичной срочности". Предлагаю вам пересмотреть саму формулировку тикета, чтобы избежать стигматизации нормального состояния».
Марта переслала этот ответ Антону без единого собственного комментария — только изменила заголовок письма на короткое: «Вот с чем мы теперь работаем».
Модуль в итоге ушел в релиз на два дня позже запланированного срока, и это опоздание, вопреки мрачным прогнозам Марты, действительно не привело к мгновенной катастрофе — если не считать катастрофой то, что за эти два дня без обновленной аутентификации через старую систему безопасности успел зайти внешний аудитор, приглашенный Кроули для плановой проверки соответствия местным технологическим нормам. Аудитор, не найдя в логах ничего интересного, тем не менее выставил компании внушительный счет за «незапланированный дополнительный визит для верификации уязвимости», который Кроули впоследствии полдня яростно оспаривал по телефону. Он кричал в трубку, расхаживая по кабинету и жестикулируя так азартно, что Антон, проходя мимо его стеклянной стены, невольно подумал: вот кому обновленная прошивка точно не помешала бы, потому что сам Кроули, судя по всему, обходился без чипа исключительно силой своего невероятного профессионального упрямства и природной злости.
— Видишь, — сказал довольный Паша, узнав от коллег про счет от аудитора, — я же говорил тебе, что два дня задержки ничего принципиально не решают. Все эти проблемы решает счет на почте у Кроули и его крики, а вовсе не мой код.
— Это принципиально разные вещи, Паша.
— Для меня теперь как-то не очень разные, — тихо признался Паша с той же безоружной, пугающей безмятежностью, что делало любой серьезный разговор с ним все более сложным и вязким с каждым разом.
— Нам нужно срочно что-то делать с калибровкой, — сказал Антон Майклу вечером того же дня, застав его на широкой террасе особняка с бокалом белого вина и видом человека, полностью и безраздельно довольного текущим положением дел в мире. — Паша написал лучший код в этой компании за последние три года, а теперь он просто не может сдать модуль вовремя, потому что ему, цитирую, «не из-за чего париться». У него отключился мотор, Майкл.
— Разве это плохо, Антон? — искренне спросил Майкл, не отрывая взгляда от багрового океанского заката, который медленно догорал на горизонте. — Меньше стресса — меньше выгорания, меньше депрессий. Мы же ровно для этого все это затевали в самом начале.
— Мы затевали это для того, чтобы люди были счастливее, а не для того, чтобы они переставали успевать доделывать свою работу и сдавать проекты.
— А кто вообще сказал, что дедлайны должны существовать именно в том жестком виде, в каком мы их когда-то придумали в своей суете? — Майкл наконец неспешно повернулся к нему, и в его глазах, подсвеченных закатным солнцем, промелькнуло то самое выражение, которое Антон уже научился безошибочно распознавать как предвестник новой, еще не до конца оформленной, но глобальной идеи. — Может, дело вовсе не в Паше? Может, дело в том, что сама концепция «дедлайна как источника тревоги» — это просто уродливый пережиток старого, больного мира конкуренции, который мы просто пока не успели пересмотреть и демонтировать?
— Майкл, у нас реальное производство, а не коммуна хиппи. Нашему заводу нужны точные сроки поставок и запусков, а не абстрактная философия.
— Заводу нужны сроки, я согласен, — легко кивнул Майкл. — А вот нужна ли самому Паше разрушительная тревога, чтобы эти сроки соблюдать, — это вопрос уже далеко не производственный. Это вопрос эволюции.
Антон посмотрел на него долго и пристально, пытаясь сквозь пелену собственного чипа понять, шутит сейчас Майкл или говорит совершенно серьезно, и с некоторым нарастающим беспокойством понял, что определить это становится все труднее — не потому, что Майкл стал непредсказуемее, а потому, что сама грань между его ироничными шутками и его действительными безумными убеждениями стиралась с каждым месяцем все быстрее, превращаясь в монолитную веру.
— Ты помнишь, как мы вообще все это начинали? — спросил Антон, делая голос мягче и сознательно меняя тон разговора на ностальгический. — В старом, холодном гараже Гринвуда. На честном слове, дешевой лапше и трех серверах, которые постоянно перегревались, так что нам приходилось ставить рядом бытовой вентилятор?
— Конечно помню, — мягко улыбнулся Майкл, глядя на вино в бокале. — Тогда у нас были дедлайны, потому что у нас банально не было денег на то, чтобы их не соблюдать. Каждый день просрочки стоил нам будущего.
— А теперь у нас есть деньги на то, чтобы дедлайны вообще перестали что-либо значить?
— Именно так, — сказал Майкл, и в его голосе прозвучало нечто, очень похожее на религиозную гордость, хотя гордиться, по мнению Антона, здесь было пока решительно нечем. — Разве не в этом конечный смысл всего, что мы построили? Мы больше не рабы внешних обстоятельств, Антон. Обстоятельства теперь — это наш собственный осознанный выбор.
— А если однажды этот выбор сделает не человек, а сама система, просто потому что человеку станет окончательно все равно, что именно выбирать?
Майкл посмотрел на него так, будто этот вопрос был интересным исключительно с академической, чисто теоретической точки зрения, а не как реальная угроза, к которой стоит относиться серьезно прямо сейчас.
— Тогда мы вовремя это заметим и аккуратно поправим в следующем обновлении, — легко сказал он. — Ты ведь для этого и существуешь в этой компании, Антон. Ты замечаешь те тонкие системные баги, которых никогда не замечаю я в своем полете.
— Мы поставим Паше локальный ограничитель в прошивку, — сказал Антон, решив, что продолжать этот философский спор на краю террасы бессмысленно. — Чуть-чуть убавим ему дзен в рабочие часы и вернем немного здоровой тревожности. Хотя бы до тех пор, пока мы не придумаем, как совместить абсолютный покой с жесткими дедлайнами.
— Делай, как считаешь нужным, — благодушно разрешил Майкл, снова поворачиваясь спиной к комнате, навстречу гаснущему закату. — Ты наш архитектор. Я просто предпочитаю пока не отменять красивую, большую идею только потому, что она оказалась слегка неудобна для одного конкретного релиза.
С Хименой в тот месяц все шло, как показалось Антону сначала, просто прекрасно. Она взяла приятную привычку заезжать к нему после работы без всякого предупреждения, привозя с собой то пакет еще горячих, пахнущих специями эмпанадас с угла соседней тихой улицы, то очередную смешную историю про упрямого прораба, которого ей в тот день пришлось долго приводить в чувство прямо на строительных лесах. Однажды вечером она застала его на веранде за проверкой очередного путаного отчета Паши. Химена, не говоря ни слова, подошла сзади, мягко забрала у него ноутбук, с сухим щелчком закрыла крышку и безапелляционно заявила, что «архитектор чего-то не того» имеет полное конституционное право на один теплый вечер без архитектуры вообще. Антон, к собственному удивлению, даже не стал спорить или тянуться за работой — и вечер действительно прошел без единой мысли о коде, что для его вечно занятого ума было почти таким же значимым событием, как и первая физическая имплантация чипа.
А затем случилась их первая ссора, и случилась она из-за абсолютного пустяка — Антон напрочь забыл о важной встрече, которую сам же назначил Химене в городе. Чип в его голове, посчитавший в тот момент внутренний рабочий митинг компании более приоритетным событием для жизнедеятельности системы, попросту не поднял вопрос о конфликте расписания достаточно настойчиво. Антон не почувствовал привычного укола вины или беспокойства и узнал о пропущенном свидании только через час после того, как оно должно было начаться, когда лениво разблокировал телефон.
— Ты просто не пришел, — тихо сказала Химена по телефону тем вечером, и в ее обычно веселом голосе звучало даже не раздражение, а какое-то глубокое, растерянное удивление, к которому она явно не привыкла в отношениях с мужчинами. — Раньше ты бы хотя бы написал короткое смс, что задерживаешься на работе. А тут ты вообще не написал ничего. Как будто меня просто физически не существовало в твоем сегодняшнем расписании.
— Мне очень жаль, Химена, — спокойно сказал Антон. — Правда жаль. Это исключительно моя техническая ошибка.
— Знаешь, что самое странное во всем этом? — сказала она после долгой, тяжелой паузы. — Ты сейчас извиняешься, но звучишь при этом так, будто твое извинение — это просто следующий правильный, логичный шаг в сценарии разговора, а не то, что ты действительно чувствуешь внутри себя. Твой голос... он слишком ровный.
Антон открыл было рот, чтобы горячо возразить, и в этот же микроскопический момент чип вежливо, беззвучно подсказал ему в левом углу поля зрения три оптимальные текстовые формулировки для деэскалации межличностного конфликта с максимальной вероятностью успеха. И он вдруг с холодной ясностью, которая ему очень не понравилась, понял, что именно об этом Химена сейчас и говорит: даже в эту секунду, слушая ее искреннюю человеческую обиду, часть его собственного сознания была занята не сопереживанием, а тем, чтобы технически безупречно ответить.
«Я оптимизирую собственные извинения», — с внезапным отвращением подумал он, глядя на пустую стену кабинета. — «Она ищет во мне живую злость или раскаяние, а система подсовывает мне скрипты для успокоения разгневанного клиента. Если я сейчас прочитаю эти подсказки, я окончательно перестану быть человеком, который ее обидел».
— Прости меня, — сказал он снова, на этот раз гораздо медленнее, сознательно отложив в сторону все три светящиеся подсказки чипа и пытаясь нащупать в груди настоящую, живую тяжесть. — Я правда виноват. И я правда не знаю, как тебе объяснить то, что сейчас случилось, не открывая перед тобой тех вещей, которые мне пока очень трудно объяснить даже самому себе.
Химена долго молчала на том конце провода, слушая его тяжелое дыхание.
— Вот сейчас, — тихо сказала она наконец, — ты хотя бы звучишь как настоящий, запутавшийся живой человек, а не как вежливый автоответчик компании, которая присылает автоматические извинения своим клиентам за задержку рейса.
Она положила трубку — без демонстративного щелчка, а просто как человек, которому больше совершенно нечего сказать в эту конкретную минуту. Следующие два дня она не звонила и не присылала сообщений вовсе. Антон, к собственному глубокому удивлению, звонил ей трижды сам. И каждый раз, когда длинные гудки в трубке обрывались автоответчиком, он ощущал внутри себя нечто, подозрительно похожее на старую, настоящую, неотредактированную тревогу — холодный, липкий комок где-то под ребрами. Почему-то именно это неприятное ощущение, ставшее такой редкостью в последнее время, принесло ему странное, почти мазохистское облегчение: он будто проверил собственный пульс после долгой анестезии и обнаружил, что тот все еще способен биться неровно, хаотично и больно, как ему и положено от природы.
Они помирились на третий день — Химена сама приехала к нему на террасу вечером, без предупреждения, с бутылкой терпкого красного вина и легким, немного усталым заявлением:
— Латиноамериканские женщины не умеют злиться слишком долго, Антон. Это крайне неэкономично для нервной системы. К тому же, судя по твоему потерянному виду, ты уже достаточно наказан тем, что провел эти два длинных дня без меня.
Осадок от этого короткого разговора тем не менее остался у Антона на самом дне сознания, как остается на дне бокала нерастворившийся тростниковый сахар: невидимый глазу, пока не начнешь мешать вино ложкой, но совершенно точно никуда не девшийся и готовый снова сделать глоток приторным.
— Знаешь, — тихо сказала она уже позже, ночью, лежа на шезлонге рядом с ним и глядя на далекие южные звезды, которые были совершенно невидимы в самом Монтевидео из-за смога, но горели ярко и отчетливо здесь, на их террасе, вдали от уличных фонарей, — иногда мне кажется, что ты слишком хорошо умеешь со мной ладить. Слишком идеально. Как будто ты заранее, на секунду раньше меня, точно знаешь, что именно нужно сказать, чтобы я улыбнулась.
— Разве это плохо для нас? — негромко спросил он, глядя на профиль ее лица в слабом свете звезд.
— Не знаю, — задумчиво сказала она, кутаясь в плед. — Мне кажется, в настоящих, живых отношениях иногда обязательно должно быть немного неудобно. Должны быть шероховатости, глупые споры, углы. Иначе становится совершенно непонятно, настоящие ли это чувства или они просто очень хорошо спроектированы профессиональным архитектором.
Антон промолчал — и сделал это вовсе не потому, что чип не подсказал ему очередного красивого ответа. На этот раз он специально, волевым усилием заставил себя не обращаться к алгоритмам чипа за советом, и с удивлением обнаружил, что без готовой системной подсказки ему требуется на редкость много времени и внутренних усилий, чтобы просто понять, что он сам на самом деле обо всем этом думает.