Тихоокеанское время

    Чемодан Антон собрал за двадцать минут.
    Не потому что умел собираться быстро — просто брать было особенно нечего. Ноутбук, зарядки, несколько футболок, джинсы. Бритва. И толстый бумажный роман, который он гарантированно не дочитает, но упорно таскал с собой как оберег от окончательной цифровизации сознания.
    Перед выходом он замер у порога и оглядел квартиру. Так смотрят на жилье, покидая его надолго — пытаясь судорожно впитать детали, и сразу понимая, что впитывать нечего. Съемный диван цвета уныния, съемный торшер с Икеи, съемный вид из окна на глухой торец соседней многоэтажки. Съемная жизнь, в которой не за что зацепиться взгляду. Ничего личного в самом буквальном, юридическом смысле.
    Фирмы, в которой Антон проработал последние годы, не было уже десять дней.
    Она не закрылась с грохотом, помпой и судебными приставами. Просто однажды утром Антон открыл рабочий чат и обнаружил, что последнее сообщение там датировано вторником. Писал Серега из отдела бэкенда: «Парни, кто опять утащил мою кружку с енотом?» Никто не ответил. Кружка так и осталась висеть безответным вопросом в мертвом чате. А к обеду пришло официальное письмо из бухгалтерии — с тяжелой синей печатью. Антон честно прочитал его дважды, понял примерно половину и решил, что для легкой грусти этого вполне достаточно.
    Майкл позвонил на следующий день.
    — Ты свободен? — спросил он без предисловий. Голос в динамике звучал так отчетливо и близко, будто Майкл стоял в коридоре за дверью, а не сидел на другом конце планеты в душной калифорнийской полуденной жаре.
    — В каком смысле? — спросил Антон.
    — Во всех доступных физике и метафизике, — отрезал Майкл.
    Антон перевел взгляд на экран ноутбука. Там уже час болтался открытый сайт с вакансиями. Десятки строчек. Приличные компании, солидные компенсации, ДМС со стоматологией, опционы, кофе-поинты. Но палец завис над тачпадом и категорически отказывался кликать. Что-то внутри намертво заклинило.
    — Наверное, да, — сказал Антон.
    — Тогда бери билет и лети сюда. Есть разговор.
    Больше они ничего не обсуждали. Антон купил билет в тот же вечер. В один конец. Внутреннему критику он высокопарно объяснил, что так банально дешевле — можно купить потом, когда будет понятно, когда возвращаться. Это была очевидная, шитая белыми нитками ложь, но вполне рабочая. Жить с ней было можно.
    Уже в аэропорту, надрывно волоча чемодан к стойке регистрации, Антон заподозрил, что вещей там не на три недели, а на небольшую эмиграцию. Но вникать в это не стал. Кончились лимиты на рефлексию.
   
    Такси до Шереметьево ехало по Москве в час пик, то есть почти не ехало.
    Антон тупо смотрел в боковое стекло. Москва жила своей классической февральской жизнью — плотная, монохромная, завернутая в серое сукно низкого неба, занятая той особой, агрессивной столичной деловитостью, которая позволяет часами стоять в пробке на Ленинградке с лицом человека, решающего судьбы Галактики.
    Водитель молчал без обиды с профессиональной, натренированной годами скорбью. За окном уныло проплывал до боли знакомый ландшафт: сетевая заправка, торговый центр, безумная эстакада, которую перестраивали третий год подряд — судя по всему, сам процесс реконструкции давно стал для мэрии самоцелью. Антон знал этот маршрут наизусть. Ездил по нему сотни раз — и в командировки, и в отпуска.
    Но сейчас он смотрел на него как-то иначе.
    Не то чтобы прощался — для человека, летящего «просто поговорить по делу», это было бы слишком пафосно и глупо. Но так смотрят на старый кнопочный телефон, убирая его в ящик: вещь хорошая, рабочая; а город за время твоего отсутствия точно не растает, но вернешься ли ты к нему прежним — большой вопрос. Что именно в нем должно измениться, Антон формулировать не хотел. Боялся сглазить.
    Из динамиков такси тихо бубнило радио. Диктор с фальшивым восторгом обещал мокрый снег и гололедицу.
   
    Самолет летел двенадцать часов. Двенадцать часов чистого, концентрированного безвременья.
    Уснуть не получилось. Сосед слева — крупный мужчина в дорогом худи — вырубился сразу после набора высоты и задышал так праведно и ровно, как дышат только люди с идеальным шейным отделом и абсолютно чистой налоговой историей. Сосед справа без остановки крутил на встроенном экране какой-то азиатский боевик: на экране все взрывалось, разлеталось в щепки, и этот бесконечный стробоскоп мерцал Антону прямо в периферийное зрение. Антон то натягивал колючее самолетное одеяло до подбородка, то со злостью возвращал его стюардессе. Заказал мерзкий растворимый кофе, выпил половину и забыл про него, пока тот не покрылся сизой маслянистой пленкой.
    За иллюминатором царила сплошная, бесконечная ночь. Они упрямо летели на запад, преследуя солнце, но никак не могли его догнать. Антон понимал механику процесса умом, но тело протестовало: казалось, колоссальная стальная туша самолета просто намертво зависла в черном космическом киселе, мелко вибрируя, а турбины гудели ровно, монотонно и тоскливо, как компрессор очень большого промышленного холодильника.
    В этой темноте Антон думал про фирму.
    Странно, но злости или сожаления не было. Было сухое, почти энтомологическое любопытство — так рассматривают за стеклом засушенного жука, который при жизни казался огромным и важным. Пять лет. Пять лет нормальной, сытой жизни. Понятные задачи, вменяемые люди. Серега со своей многострадальной кружкой. Пятничные созвоны, где все делали вид, что дедлайны реальны. Дедлайны, которые регулярно сдвигались вправо, но никогда, упаси бог, не отменялись. Целая эпоха. И вот она схлопнулась. Но не с грохотом сломавшейся плотины, а как исчезает звук, когда из розетки выдергивают шнур аудиосистемы. Просто внутри наступила оглушительная тишина.
    И еще он думал о Майкле.
    Они пересеклись тут же, в Долине, пару месяцев назад, когда Антона занесло сюда на какую-то душную конференцию по обмену опытом. Майкл принадлежал к той редкой и опасной породе людей, которые за первые три минуты разговора умудряются демонтировать твои личные границы и создать ощущение, что вы вместе воровали яблоки в детстве. Делал он это без наглости, без южного напора — просто был так аппаратно прошит. Антон тогда профессионально отметил: «Потрясающий навык для прирожденного продавца». И чуть позже добавил про себя: «Или для религиозного фанатика, который искренне верит в свою чушь».
    Тот их давний разговор в кофейне на Юнион-сквер так и остался незавершенным. Майкл тогда оборвал мысль на самом интересном месте — то ли сбился, то ли намеренно дернул за поводок, оставляя наживку. «Есть разговор», — бросил он теперь в трубку. Без деталей, без коммерческих предложений, без цифр. С абсолютной, пугающей уверенностью, что Антон примчится по первому свистку.
    Антон поправил сползающую маску для сна, посмотрел в непроглядную черноту иллюминатора и с раздражением признал: Майкл был чертовски прав. Этого оказалось достаточно.
   
    Сан-Франциско встретил его бесконечной, змеящейся очередью на паспортный контроль.
    Очередь текла со скоростью ледника — без эмоций, без криков, как идеально оптимизированный алгоритм, которому глубоко плевать на утомление человеческого материала. Антон пристроился в самый хвост. Аэропорт как аэропорт. Огромный, гулкий, пропитанный запахом пережаренного кофе, дешевого парфюма из дьюти-фри и застарелого стресса. Типичные витрины с одинаковым барахлом по ценам, на которые в Москве можно купить небольшой завод. Объявления лениво дублировались на испанском. Справа мексиканское семейство с тремя гиперактивными детьми яростно пересчитывало баулы. Чуть поодаль пожилой техасец в аутентичной стетсоновской шляпе сосредоточенно читал бумажную — настоящую, хрустящую! — газету, будто последние тридцать лет с их интернетами были просто затянувшимся недоразумением.
    Офицер на контроле оказался совсем мальчишкой с тусклым, выгоревшим взглядом.
    — Цель визита?
    — Бизнес. Деловая.
    — Финальная точка маршрута?
    — Пало-Альто.
    Пограничник завис. Посмотрел на Антона на секунду дольше, чем предписывала инструкция. Потом в паспорт. Потом снова на Антона. Антон внутренне вздохнул: к этой паузе он привык. Что-то в его физиономии вечно активировало у сотрудников спецслужб режим размышлений. То ли пугающая, почти сектантская честность в глазах, то ли, наоборот, симулируемый пофигизм.
    — Надолго в Штаты?
    — Не знаю, — честно ответил Антон и сразу понял, что сморозил глупость. В методичках для мигрантов этот ответ шел под красным флагом.
    Но офицер лишь вяло шлепнул тяжелым штампом по странице.
    — Добро пожаловать в Соединенные Штаты. Следующий.
    Майкл обнаружился сразу на выходе из аэропорта. Рядом с ним стояла его культовая старая Тесла Model S с роскошной косой трещиной через весь передний бампер. Трещина была аккуратно, с любовью заклеена тремя полосками прозрачного канцелярского скотча — фирменный стиль местной технической аристократии, презирающей внешний лоск. Он стоял, опираясь на капот, и смотрел в телефон. Заметив Антона, он поднял голову и широко ухмыльнулся.
    — Живой.
    — Живой, — подтвердил Антон, чувствуя, как земля под ногами все еще немного покачивается после полета.
    Они коротко, по-мужски обнялись, хлопнув друг друга по лопаткам. Майкл скосил глаза на его багаж.
    — Это все?
    — Все.
    — Красавец. Налегке — значит с чистой совестью. Прыгай в тачку.
   
    По 101-му шоссе они припустили в сторону Пало-Альто. Антон прилип к стеклу с тем особым, жадным вниманием, которое просыпается в человеке, когда он понимает: он здесь не турист, обратного билета нет, и эти декорации теперь его реальность.
    Калифорнийский февраль решительно не походил на лето, но в нем пульсировала какая-то дерзкая, совершенно неуместная с точки зрения москвича живучесть. Местная природа явно забила на календарь и вычеркнула зиму из штатного расписания из чистого упрямства. Солнце стояло низко, заливая асфальт длинным, жидким предзакатным светом. Тени от телефонных столбов ложились поперек трассы четкими черными клавишами. Небо отливало тем пронзительным, наглым циничным синим цветом, который в средней полосе России выдают строго по талонам в середине июня.
    Ряды пальм вдоль разделительной полосы казались бутафорией. Антон ловил себя на мысли, что его внутренний навигатор буксует: пальмы у скоростного хайвея — это цирк, декорации к фильму про Майами-Бич, расставленные пьяным реквизитором. В подсознании Антона идеальная дорога должна была обрамляться суровыми подмосковными березами или пыльными тополями — деревьями с понятной, тяжелой биографией и годовыми кольцами. А это... это был просто зеленый пластик.
    — Как там Москва? — нарушил молчание Майкл, уверенно лавируя между минивэнами.
    — Никак, — отозвался Антон, потирая затекшую шею. — Нормально. Стоит.
    — Про контору твою слышал. Сочувствую.
    — Да ладно.
    — Жалеешь?
    Антон выдержал паузу. Взвесил ощущения на внутренних весах.
    — Нет, — сказал он, и сам удивился тому, насколько это была правда. — Как ни странно, вообще нет.
    Майкл удовлетворенно кивнул, словно Антон успешно сдал экспресс-тест на адекватность, и тут же закрыл тему. Антон всегда ценил в нем это редкое качество — умение запечатать разговор одним движением подбородка, без бабских расспросов, дежурных утешений и ковыряния в чужих ранах.
    Они промчались мимо циклопического кампуса очередной ИТ-империи. Огромные футуристические кубы из стекла и титана, безупречный, подстриженный под линеечку изумрудный газон, стайки одинаковых ребят на брендированных велосипедах и какая-то безумная абстрактная скульптура у главного входа, призванная символизировать торжество человеческого духа над энтропией. Логотип компании смазался на скорости. Через пару миль — еще один кампус. И еще. Долина была утыкана ими, как подмосковный лес поганками после теплого дождя. И у каждого был свой газон, своя инсталляция у фасада и своя Великая Миссия по спасению человечества. Снаружи, правда, все они выглядели так, будто их проектировала одна и та же нейросеть.
    — Арчи ждет не дождется, — заметил Майкл, сворачивая с шоссе на локальную дорогу. — Каждый день дергал меня: когда приедет твой гений?
    — Откуда он меня знает? Я даже пока не знаю кто это.
    — Это наш арендодатель. Он тебя не видел, но ему хватило моих синопсисов. Старик вообще легко очаровывается людьми, которых лично не встречал. — Майкл криво усмехнулся и добавил тише: — Сложнее с теми, кого он имеет несчастье наблюдать каждый день.
    — Что за тип?
    — Профессор антропологии. Из Стэнфорда. Отработал там без малого сорок лет. Специалист по кочевым племенам неолита, автор кучи монографий, легенда узких кругов. — Тесла мягко качнулась на повороте, углубляясь в жилой сектор. — Три года назад у него умерла жена. С тех пор дед прилично сдал, живет один в огромном доме, сдает нам гараж и гостевой флигель. Говорит, что ради науки и сбора материала. Но мне кажется, ему просто физически нужно, чтобы в доме кто-то топал, матерился и жег электричество. Чтобы стены не молчали.
    Антон уставился на лобовое стекло. Пало-Альто наползал медленно, по-шпионски. Сначала исчезли безликие развязки и моллы, улицы сузились, кроны вековых дубов стали гуще и тяжелее, а аккуратные дома за аккуратными невысокими изгородями начали отчетливо пахнуть очень старыми и очень большими деньгами. Тихий город. Оглушительно дорогой город. Место, где люди заработали достаточно, чтобы купить себе абсолютную, стерильную тишину и нанять муниципальные службы для ее круглосуточной охраны.
    — Он вообще в курсе, что мы собираемся что-то пилить в его гараже? — спросил Антон.
    — В самых общих чертах, — Майкл выдал ту специфическую интонацию, которая в переводе с языка стартаперов означала: «Дед не знает абсолютно ни хрена».
   
    Дом профессора Арчибальда обнаружился на тупиковой, залитой солнцем улочке под сенью колоссальных деревьев — древних, узловатых, с солидным бэкграундом. Сам дом был классическим одноэтажным калифорнийским бунгало: аккуратный белый фасад, просторная деревянная веранда и запущенный сад за низким штакетником. Все выглядело чистым, но тронутым той благородной патиной увядания, которая появляется на хороших вещах, когда за ними ухаживают без фанатизма.
    Майкл толкнул калитку. На замок ее тут никто не закрывал. «Провинция», — отметил про себя Антон.
    Дверь бунгало распахнулась моментально, словно хозяин дежурил у глазка с биноклем. Профессору Арчибальду было семьдесят два года, и каждый прожитый год был выгравирован на его физиономии уникальным, неповторимым шрифтом. Главной достопримечательностью профессора являлась его седая борода. Она вела абсолютно суверенный образ жизни: пышная, взрывная, торчащая во все стороны света вопреки законам гравитации — та самая борода, которая давным-давно одержала ментальную победу над своим носителем и теперь просто позволяла ему находиться где-то поблизости.
    На Арчи был вельветовый пиджак с трогательными кожаными накладками на протертых локтях (и это в калифорнийские плюс шестнадцать!), шорты в дикую шотландскую клетку, толстые шерстяные носки и ортопедические сандалии немецкого пенсионера. В правой руке он сжимал гигантскую глиняную кружку, над которой поднимался густой сизый пар.
    — Антон! — проревел старик с таким восторгом, будто встретил родного племянника, вернувшегося с фронтов Первой мировой. — Наконец-то! Майкл уверял, что вы прибудете к вечеру. Я уже подготовил для вас пласт материалов из моих полевых дневников семидесятого года. Там обнаружились совершенно сногсшибательные, феноменальные параллели между поведением современных цифровых кочевников и миграционными паттернами племен в бассейне Амазонки! Вы будете поражены, когда увидите, как структура распределения трафика в пиринговых сетях один в один копирует логику кочевых троп...
    — Арчи, — мягко, но настойчиво перебил его Майкл, выставляя ладонь.
    — Ах да, простите, старый дурак, увлекся. — Арчи шагнул вперед и сунул Антону руку. Рукопожатие оказалось сухим и неожиданно мощным, как захват плотницких тисков. — Добро пожаловать. Вы с дороги, устали, — лицо серое. Чаю? Травяной сбор, лично привез из Перу. Регенерирует синапсы за пять минут.
    — Спасибо, давайте, — утомленно кивнул Антон.
    Это было стратегической ошибкой.
    Через десять минут они сидели на веранде. Арчи плавно раскачивался в плетеном кресле, Антон забился на угловую деревянную скамью, с опаской сжимая кружку с дымящимся варевом, которое пахло одновременно старой аптекой и скошенным лугом. Майкл подпирал перила с видом бывалого конвоира, который заранее смирился со спецификой контингента.
    Арчи вещал. Говорил он монументально — с безупречной академической артикуляцией, изящными метафорами, сочными отступлениями и виртуозными возвратами к генеральной линии через такие дебри, куда обычный человеческий мозг даже не заглядывал. Антон послушно кивал в такт качания кресла. Примерно треть терминов пролетала мимо его сознания — не из-за слабого английского, а потому что лексикон профессора состоял из слов, которые в последний раз использовались в Стэнфорде на симпозиумах по культурной антропологии конца прошлого века.
    — ...и вот здесь мы упираемся в фундаментальный постулат, — Арчи поднял палец, бережно баюкая кружку ладонями. — Номадическая идентичность никогда, слышите, никогда не привязывается к географической точке. Она детерминирована исключительно вектором движения. Племя, которое совершило фатальную ошибку и остановилось — перестает быть племенем. Оно превращается в деревню. А деревня — это совершенно иная, глубоко порочная антропологическая модель. Там мгновенно включаются триггеры территориальной собственности, жесткой иерархии, накопления излишков и, как следствие, агрессии. Вы улавливаете мою мысль, Антон?
    — Улавливаю, — соврал Антон, чувствуя, как перуанская трава начинает приятно припекать в желудке.
    — Вот именно! — Арчи просиял, будто его студент только что защитил докторскую. — Поэтому, когда Майкл в общих чертах обрисовал мне суть вашего исследования, я пришел в неописуемый восторг. Это же чистая наука! Живое, эмпирическое изучение цифрового кочевничества изнутри самого процесса. Вы сами — нео-кочевники, вы пишете летопись этой новой бесплотной расы. Это бесценно для методологии!
    Антон медленно повернул голову к Майклу. Тот с неослабевающим, глубоким интересом изучал вершину ближайшей пальмы, демонстрируя полную непричастность к происходящему.
    — Мы... мы очень стараемся, Арчи, — выдавил Антон.
    — И это правильно! — Профессор со стуком опустил кружку на деревянный подлокотник. — Кстати, пока мы не углубились в рутину: вы планируете использовать качественные или количественные методы анализа? Я бы настоятельно рекомендовал гибридный подход. Плотное этнографическое включенное наблюдение, но с обязательным наложением на статистическую матрицу геолокационных треков...
    — Арчи, — Майкл наконец оторвался от созерцания ботаники и сделал шаг вперед. — Антон двенадцать часов провел в консервной банке на высоте десяти тысяч метров. Давай мы перенесем методологию на завтра?
    Профессор моргнул и воззрился на Антона так, словно только что обнаружил его физическое присутствие в пространстве.
    — О боже мой. Конечно. Старый пень, совсем растерял эмпатию. — Он суетливо поднялся с кресла. — Все, все, молчу. Гараж за углом, он открыт, ключ на гвоздике у притолоки, если что. Во флигеле я все проветрил, белье свежее, лаванда. Если к ночи станет свежо — в нижнем ящике комода найдешь шерстяной плед. И — Антон! — если вдруг замучает бессонница, на тумбочке я оставил монографию Клиффорда Гирца о символических системах. Она немного вязкая для полуночного чтения, но структура текста там...
    — Спасибо, Арчи, спокойной ночи, — твердо сказал Майкл, мягко подталкивая старика к двери.
    — Да-да. Доброй ночи, мальчики.
   
    Дверь закрылась. Антон посмотрел на темную жидкость в своей кружке, затем перевел тяжелый взгляд на сооснователя.
    — Исследование цифрового номадизма, значит? Диссертацию пишем?
    — Технически — чистая правда, — Майкл даже не поморщился.
    — Технически.
    — Деду нравится концепт. Он чувствует себя ментором секретной научной экспедиции. — Майкл беззаботно пожал плечами. — Какая разница? Через полгода мы поднимем следующий раунд, развернем сеть, и он сам все поймет. Поверь, Арчи далеко не так прост, как тебе кажется.
    — А как он кажется?
    — Выжившим из ума гуманитарием, который застрял в джунглях Амазонки.
    Майкл на секунду замолчал, глядя на темные окна бунгало.
    — На самом деле этот «выживший из ума» в девяносто восьмом году опубликовал закрытый манифест о феномене плавающего суверенитета. Я раскопал его в архивах Стэнфорда. Там, Тоха, расписана вся математика нашей будущей платформы. Все до единой строчки. Просто в девяносто восьмом никто не понял, о чем он пишет. Кроме меня.
    Антон аккуратно пристроил кружку на перила веранды. Перуанский сбор остыл и теперь отчетливо вонял силосной ямой.
    — Завтра расскажешь? — спросил он.
    — Завтра расскажу все, — пообещал Майкл. — Иди заселяйся.
    Гостевой флигель прятался в самой глубине сада — крошечная одноэтажная коробка, выкрашенная белой известью. Два узких окна выходили аккурат на старую, раскидистую яблоню. Ветви у нее были узловатые, черные, четко прорисованные на фоне стремительно густеющих калифорнийских сумерек.
    Внутри все выглядело предельно аскетично: одна комната, две узкие кровати-одиночки у противоположных стен, колченогий рабочий стол у окна, микроскопический кухонный уголок с электрочайником и уставшей микроволновкой, и санузел размером с купе скорого поезда. Вещи Майкла уже захватили половину пространства: потрепанный штурмовой рюкзак у двери, три разношерстных кабеля на подоконнике и раскрытый ноутбук на столе, призывно мерцающий синим экраном.
    — Тесновато для штаб-квартиры будущего государства, — заметил Антон, бросая чемодан на пол.
    — Зато даром, — отозвался Майкл. — По меркам Пало-Альто это не цена, а святая благотворительность.
    — И сколько?
    Майкл озвучил сумму. Антон быстро пересчитал рубли в доллары, доллары в рубли, ужаснулся результату и волевым усилием запретил себе думать об этом. Мозг и так работал на резервных аккумуляторах.
    Он упал на свою кровать прямо в кроссовках. Раскладывать вещи не было никаких сил. Он просто лежал и смотрел в окно — на черные ветки яблони, на засыпающий сад и на угловатый силуэт профессорского дома, где на первом этаже, в глубине кабинета, горел теплый желтый свет. Там старик, наверное, листал свои пожелтевшие дневники, искренне веря, что в его гараже два молодых гения двигают вперед антропологическую науку.
    Они поужинали. Майкл выудил из бумажного пакета пластиковые контейнеры с тайской едой — лапша была острой, пахла имбирем и жгла язык. Ели в полной тишине, каждый уткнувшись в свой экран. Антон тупо смотрел в монитор, толком не воспринимая код — просто строчки плыли перед глазами, как белые червяки. Майкл, напротив, строчил ответы на письма со скоростью пулемета, практически без пауз. Было видно, что его поток входящих — это вечно бушующий океан, и Майкл давно научился ловить в нем кайф, не пытаясь выплыть на берег.
   
    За окнами Пало-Альто окончательно погрузился в свой сытый, респектабельный анабиоз. Изредка где-то на параллельной улице шуршали шины дорогого электрокара. Потом снова наваливалась ватная, стерильная тишина. Лишь ветер шелестел в кроне яблони — тихо, протяжно, словно дерево тяжело вздыхало о чем-то своем, столетнем.
    Антон подумал, что это чертовски тихое и глухое место для локации, где планируют перевернуть мировую геополитику.
    А следом пришла другая мысль: возможно, мир и нужно менять именно в таких местах. Без шума, без пафоса, в белых фанерных домиках под прикрытием старой яблони. Пока снаружи все выглядит абсолютно законопослушно и нормально.
    Потом думать перестал. Ресурс закончился.
    Он вытянулся на матрасе, даже не снимая джинсов.
    Экран телефона упрямо показывал московское время — половина второго ночи. Здесь же было всего половина пятого дня, солнце только-только заваливалось за горизонт, и небо над садом окрасилось в глубокий, почти чернильный индиго. Калифорния не спешила включать ночь — видимо, тоже из принципа.
    Майкл с сухим щелчком захлопнул крышку ноутбука. Потянулся, хрустнув суставами, и произнес в темноту, не оборачиваясь:
    — Завтра поговорим, Тоха.
    — Угу, — отозвался Антон из полузабытья.
    — Серьезно поговорим. По взрослому. Про все.
    — Угу.
    Майкл помолчал немного, слушая его дыхание.
    — Рад, что ты прилетел. Правда.
    Антон тупо созерцал потолок. Потолок был безупречно белый, ровный, без единого изъяна или трещинки. Свежий гипсокартон в столетней избушке — Арчи, судя по всему, расщедрился на ремонт перед их заселением. Мировой мужик.
    — Посмотрим, — пробормотал Антон.
    Майкл тихо, коротко рассмеялся. А затем снова открыл ноутбук — мертвенно-голубой свет экрана снова выхватил из темноты его лицо, пальцы привычно побежали по клавишам.
    Антон лениво ткнул в настройки смартфона и переключил виджет на «Тихоокеанское время».
    Закрыл глаза.
    За окном чуть слышно вздыхала яблоня. В доме старого антрополога горело окно. Где-то там, в паре десятков метров от них, в холодном деревянном гараже профессора Стэнфорда стояли два дешевых пластиковых стула из супермаркета и один шаткий раскладной стол. Больше там ничего не было.
    Пока больше ничего.
    Антон прилетел сюда с одним чемоданом на три недели и без обратного билета. Сознание отключилось мгновенно — он просто рухнул в черную бездну сна, как проваливаются только после двенадцати часов в стратосфере, чужого часового пояса и кружки странного перуанского чая, отдающего сеном и аптечным спиртом одновременно.
    Тихоокеанское время. Минус одиннадцать часов от Москвы.
    Отсчет пошел.