Вельш-корги

    Верхний мир выглядит как парад нелепых конечностей, но Матвей умудряется выделяться даже в этом хаосе. Матвей — аудитор архивных фондов. Человек, чья жизнь состоит из перекладывания пожелтевших ведомостей учета канцелярских скрепок за 1974 год. У него и походка такая. Шаркающая. Как будто он боится наступить на невидимый инвентарный номер, выбитый прямо на паркете нашего коридора.
    Я лежал у косяка. Мой левый локоть — если у корги вообще есть локти, в чем я лично сомневаюсь, глядя на свои лапы — затек.
    Матвей искал левый носок.
    — Даша, ты не видела серый? С ромбами. Не тот, который с дыркой, а который... ну, приличный.
    Даша не отвечала. Она находилась в фазе глубокого игнорирования реальности, которая обычно наступает у нее после третьей ложки остывшей овсянки. Она сидела за столом. Лицо — застывшая маска скорби по неслучившемуся отпуску. Примерно так выглядели французские экзистенциалисты, когда им забывали принести сигареты в кафе «Флор». Только у Даши в руках была ложка. И халат в мелкий горошек.
    — Матвей, — сказала она наконец. Очень тихо. Как будто выдавливала остатки зубной пасты из пустого тюбика. — Серые носки умерли. Еще в прошлый четверг. Прими это.
    Матвей замер. Одна нога у него была голая, бледная, с синеватыми прожилками, напоминающими карту речных путей Нижнего Поволжья. Вторая — в носке с веселыми оленями. Олени выглядели испуганными. Я их понимал. В этой квартире вообще трудно сохранять оптимизм, когда у тебя над головой постоянно циркулируют потоки невысказанных взаимных претензий.
    Я зевнул. Громко, с надрывом, переходящим в ультразвуковой писк.
    — Вот и Арчи со мной согласен, — вздохнул Матвей.
    Глупец. Я не согласен. Я просто констатировал, что до одиннадцати утра меня никто не покормит, потому что эти двое заняты глобальным выяснением того, чья очередь мыть поддон для сушки посуды. Это у них называется «семейный консенсус». На самом деле — обычная позиционная война. Как в окопах Первой мировой. Только вместо горчичного газа — запах пригоревшего тоста.
    Матвей сел на пол. Прямо рядом со мной. От него пахло старой бумагой, одеколоном «Шипр» (бог знает, где он его берет, возможно, крадет в своих архивах) и легким отчаянием. Он посмотрел на меня. Глаза в глаза. На моем уровне.
    — Ну и что мы сидим? — спросил он.
    Я лизнул его в колено. Не от избытка чувств, нет. Просто на колене обнаружился микроскопический след от вчерашнего соуса карри. Аудиторы за собой не следят. Это факт.
   
    Когда они оба уходят — а это всегда происходит с таким грохотом, будто эвакуируют небольшую европейскую деревню при приближении лавины — квартира приобретает правильные очертания. Она становится плоской. Без этих их бесконечных вертикальных надстроек вроде «не трогай хрусталь» или «почему джинсы опять на стуле».
    Я пошел в инспекцию.
    Ковер в прихожей — зона повышенного риска. Даша вчера притащила какую-то сухую траву в горшке. Сказала, что это «эко-дизайн и дыхание Прованса». С моей точки зрения, это пахло как сено, которое три года лежало под дождем на подмосковной даче. Я подошел. Понюхал. Дыхание Прованса оказалось довольно пыльным. Я слегка поддел горшок носом.
    Земля высыпалась. Не много, грамм пятьдесят. Но форма круга была нарушена. Теперь это был эллипс. Так красивее. Более... органично, что ли. Матвей со своим архивным зудом наверняка попытался бы замести это обратно веником, но Матвея нет. Есть только я и мое обостренное чувство прекрасного.
    На кухне под столом лежал карандаш. Простой, твердо-мягкий, судя по вкусу древесины. Я немного погрыз ластик на конце. Ластик поддался со звуком, напоминающим хруст мелких костей. Приятно.
    Вообще, человеческая еда — это величайший обман века. Вот взять их холодильник. Огромный белый шкаф. Внутри него горит свет. Зачем свет внутри шкафа, если вы закрываете дверь? Вы думаете, колбаса боится темноты? Или кефир устраивает там тайные оргии, пока никто не видит? Матвей часами может стоять перед открытой дверцей, тупо глядя на банку с майонезом. Как перед картиной Малевича. Ищет скрытый смысл.
    Я лег под батарею. Батарея грела вполсилы. Ровно настолько, чтобы ты не замерз, но и не чувствовал себя в безопасности. Наша управляющая компания, видимо, тоже руководствуется принципом отстраненной иронии. «Вам тепло? Хорошо. А теперь — фокус: отключим горячую воду на две недели, потому что лето».
    В три часа дня за окном начался дождь. Крупные, жирные капли стучали по жестяному отливу. Ритм был неровный. Синкопированный. Похоже на плохой джаз, который Даша включает, когда пытается казаться загадочной. Она садится на подоконник, берет бокал вина и смотрит в окно. На лице — вся скорбь еврейского народа. На самом деле она просто ждет, пока сварится картошка.
    Я знаю это. Меня не обманешь этими театральными паузами.
    Дождь усиливался. Вода стекала по стеклу ровными струйками, разбивая мир во дворе на мелкие, дрожащие пиксели. Там, внизу, по асфальту бежали маленькие люди под огромными разноцветными грибами. Со стороны — чистая комедия дель арте. Бесполезная суета углеродных форм жизни.
    Я закрыл глаза. В конце концов, у меня по плану — полуденный сон. Это единственное, к чему в этом мире стоит относиться с полной серьезностью.
   
    Знаете, что самое паршивое в утре вторника с точки зрения четвероногого налогоплательщика, у которого лапы короче, чем здравый смысл его хозяев? Отсутствие предсказуемости. Полное. Вот Матвей, например. Он считает себя венцом творения только потому, что умеет открывать консервные банки без помощи зубов, хотя делает это с таким натужным кряхтением, будто ворочает мегалиты в Стоунхендже. Вся его жизнь — это какая-то бесконечная, затянувшаяся инвентаризация чужих ошибок. Аудитор архивных фондов, подумать только. Человек, способный впасть в глубокую депрессию из-за того, что ведомость учета канцелярского клея за тысяча девятьсот восемьдесят второй год залита портвейном «Агдам».
    Я сидел под столом. Прямо у левой туфли Матвея. Туфля, к слову, просила каши уже недели три, но Матвей упорно игнорировал этот факт, уповая на закон всемирного тяготения и подошвенный клей.
    Даша в этот момент производила на свет очередной кулинарный апокалипсис. Она называла это «скрэмбл». Я называю это «сожженная до состояния подошвы субстанция из двух яиц, несправедливо отобранных у ни в чем не повинной птицы». Пахло гарью и ее утренними амбициями.
    — Матвей, ты опять не закрутил тюбик с пастой, — сказала Даша.
    Голос у нее был плоский. Как блин. Безжизненный такой, знаете. Как у автоответчика в районной поликлинике, который сообщает вам, что талонов к терапевту не будет до конца текущего столетия.
    Матвей даже не поднял глаз от своего планшета, где он изучал оцифрованные списки инвентаря какой-то давно сгоревшей суконной фабрики.
    — Он был закрыт, Даша. На два оборота. Я проверял. Это вопрос структуры.
    — Он лежал без колпачка, Матвей. Колпачок был в раковине. Он там тонул. Как «Титаник», но в масштабах нашей сантехники, которая, кстати, тоже скоро прикажет долго жить.
    Пауза. Длинная. Слышно было, как на сковороде шкворчит несчастный скрэмбл, умирая во второй раз. Матвей медленно, с достоинством человека, который точно знает, сколько скрепок ушло на отчетность Наркомпроса в тридцатых годах, повернул голову.
    — Какая глубокая метафора, — сухо заметил он.
    Я вздохнул. Так, чтобы они услышали. Корги умеют вздыхать с такой библейской скорбью, что у впечатлительных натур сразу возникает желание переписать на нас недвижимость. Но эти двое были непробиваемы. Они были заняты более важным делом — они варились в собственном соку взаимного недовольства, который по консистенции уже напоминал хороший густой обойный клей.
    Я решил сменить диспозицию. Переместился к холодильнику. Белый великан. Хранитель сосисок. На его дверце висел магнит из Геленджика — уродливая пластиковая ракушка, которая, по моему глубокому убеждению, являлась главным источником эстетического загрязнения в этой квартире. Я толкнул дверцу носом. Естественно, закрыто. Эти двуногие закрывают все. Шкафы, окна, свои души. Особенно сосиски.
    Кстати, о сосисках. Матвей покупает марку «Папа может». Судя по составу, папа может все, включая переработку старых автомобильных покрышек в продукт, условно пригодный для жевания. Но я не гордый. Моя пищеварительная система, закаленная подбором сухих корок на детской площадке, готова к любым вызовам современной химической промышленности.
    Даша выключила плиту. Стук лопатки о тарелку прозвучал как выстрел стартового пистолета.
    — Твой завтрак, — бросила она.
    — Спасибо, дорогая. Ты превзошла себя. Текстура угля сегодня особенно удалась, — Матвей даже не поморщился. Профессиональная деформация. Люди, которые всю жизнь читают протоколы заседаний плановой комиссии Уралмаша, способны переварить даже гвозди.
    Они ели в полном молчании. Это был не тот приятный, уютный шумок, когда люди наслаждаются обществом друг друга. Нет. Это было молчание двух заговорщиков, которые закопали труп общего знакомого на заднем дворе и теперь пытаются вспомнить, у кого остались лопаты. Ритм их жевания совпадал с тиканьем настенных часов. Секунда — хруст. Секунда — глоток остывшего чая.
    Я лег на спину. Лапы вверх. Полная капитуляция перед человеческой автономией. Если долго лежать в такой позе, кровь приливает к ушам, и мир начинает казаться чуть более осмысленным. Ну, или хотя бы переворачивается вверх тормашками, что в данном случае — явный плюс.
    — Арчи, прекрати устраивать тут стриптиз, — Даша пнула мою лапу носком. Мягко, но ощутимо. Носок был розовый, с какими-то полудожеванными единорогами. — Твой хозяин уходит на работу, иди хоть хвостом вильни для приличия.
    Я не двинулся с места. Вилять хвостом, которого у кардиганов практически нет — это верх лицемерия. К тому же, Матвей уходил не на фронт. Он уходил в архив. Место, где время остановилось примерно тогда же, когда изобрели первый паровоз.
   
    Когда за Матвеем закрылась дверь — с тем самым характерным металлическим лязгом, который издает только замок «Эльбор», установленный пьяным мастером в девятнадцатом году, — Даша вздохнула. Это был выдох облегчения. Как у штангиста, который наконец-то сбросил стокилограммовую дуру на помост и теперь может спокойно пойти покурить.
    Она ушла в комнату. Судя по звукам, на кровать. Работать на удаленке — это величайшее изобретение человечества, позволяющее деградировать в комфортных домашних условиях, не снимая пижамы. Даша числилась каким-то там «контент-менеджером». То есть человеком, который ворует картинки с котиками на одном сайте и перекладывает их на другой. Высокоинтеллектуальный труд. Почти как у Матвея, только без запаха нафталина.
    Я остался один на кухне. Полная свобода действий. Границы дозволенного расширились до размеров плинтуса.
    Первым делом я проверил зону под диваном в гостиной. Это Бермудский треугольник нашей квартиры. Туда уходит все. Мои резиновые мячи, старые чеки из «Пятерочки», которые Матвей роняет из карманов с регулярностью раненого партизана, оставляющего следы, и, конечно же, шлепанцы.
    Шлепанцы Матвея — это притча во языцех. Они синие. Из резины, напоминающей по вкусу старую покрышку от трактора «Беларус». Я залез под диван наполовину. Задняя часть меня осталась снаружи, сиротливо покачиваясь в воздухе. В темноте поддиванья пахло пылью и старыми надеждами на ремонт. Ремонт Матвей обещал начать еще к чемпионату мира по футболу, но, поскольку футбол закончился, а Матвей остался, проект был заморожен на неопределенный срок.
    Я нашел мяч. Он был покрыт слоем серого пуха, став похожим на маленького мертвого кролика. Я выкатил его носом.
    В прихожей зазвонил Дашин телефон. Мелодия — какая-то заунывная инди-группа, поющая так, будто солисту защемили дверью самое дорогое, что у него есть.
    — Да, мамуля, — Дашин голос мгновенно изменил регистр. Из экзистенциальной драмы он превратился в отчет младшего научного сотрудника перед академиком. — Нет, Матвей ушел. Да, позавтракал. Нет, не синий. Обычный. Мама, он не может быть синим, он аудитор, а не алкоголик.
    Я сел на ковер и принялся созерцать свои когти. Логика Дашиной мамы всегда ставила меня в тупик. Она жила в Сызрани, но невидимые нити ее контроля тянулись через полстраны прямо к нашему холодильнику. Она искренне считала, что Матвей морит ее дочь голодом и заставляет читать вслух описи имущества мещанских управ девятнадцатого века. Что, в общем-то, было недалеко от истины, учитывая занудство Матвея.
    — Мама, мы не поедем в Икею. Ее закрыли. Да, три года назад. Нет, вместо нее ничего такого не открыли, где дают бесплатные карандаши. Прекрати.
    Даша бросила трубку. Экран телефона мигнул и погас. В воздухе повисла тяжелая, густая тишина. Из тех, которые бывают перед тем, как в комедийных шоу включают закадровый смех, но здесь смеяться было некому, кроме меня. А я не смеюсь. Я фиксирую.
    Я подошел к Даше. Она сидела на полу, обняв колени. Розовые единороги на носках выглядели на редкость глупо в этой мизансцене.
    — Ну что ты смотришь, собака-подозревака? — спросила она.
    Я не подозревал. Я знал. Я знал, что в кармане ее халата лежит обертка от сырка «Б.Ю. Александров». Судя по запаху ванили — сгущенка. Она съела его втихаря от Матвея, который ведет учет калорий в специальной табличке Excel, потому что считает, что их семейный бюджет трещит по швам именно из-за Дашиного пристрастия к дорогому творогу.
    Я ткнулся носом в ее колено.
    — Ладно, на, держи, — она достала из кармана крошечный кусочек шоколадной глазури.
    Это была взятка. Чистой воды коррупция на муниципальном уровне. Я принял ее без угрызений совести. В конце концов, аудит — это не только проверка документов Матвея, это еще и умение вовремя закрыть глаза на мелкие нарушения со стороны исполнительной власти в лице Даши.
    Глазурь была вкусной. Горькой. С легким привкусом Дашиных слез и пальмового масла. Все как мы любим.
   
    К пяти часам вечера атмосфера в квартире сгустилась до состояния хорошего, плотного киселя. Должен был вернуться Матвей. Это всегда событие, сравнимое по масштабности с прибытием поезда на вокзал Ла-Сьота — все знают, что он приедет, но никто не уверен, не раздавит ли он при этом чьи-нибудь ментальные ожидания.
    Даша вспомнила, что на ужин у нас минтай. Минтай — рыба грустная. Она рождается в холодных дальневосточных морях для того, чтобы умереть в пластиковом пакете со скидкой тридцать процентов и быть пожаренной на сковороде с остатками подсолнечного масла «Злато». Минтай лежал в раковине и таял. От него исходил тонкий, едва уловимый аромат океанического дна и безысходности.
    Я занял стратегическую позицию у плинтуса. Отсюда траектория падения любого случайного куска рыбы рассчитывалась с точностью до миллиметра.
    Щелкнул замок. Матвей вошел. В руках у него был огромный, обтрепанный портфель из искусственной кожи, который выглядел так, будто его отобрали у советского инженера в период застоя. Матвей не снимал пальто минуты две. Он просто стоял в прихожей и смотрел на свои ботинки, словно пытался вспомнить, зачем он вообще сюда вернулся.
    — Даша, — позвал он. — Ты знала, что в тысяча девятьсот тридцать шестом году норма выдачи мыла на одного архивного работника составляла двести граммов в месяц?
    Даша вышла из кухни с ножом в руке. На ноже висела чешуинка минтая. Выглядело это довольно угрожающе, как сцена из малобюджетного триллера про жизнь в спальном районе.
    — И что мне делать с этой информацией, Матвей? Намылить шею? Себе или тебе?
    — Я просто делюсь фактами, — Матвей аккуратно поставил портфель на тумбочку. — Факты — это основа стабильности. Без них мир превращается в хаос. Вот, например, твои кроссовки. Почему они лежат носками внутрь? Это же нарушает эргономику пространства.
    — Матвей, иди к черту со своей эргономикой, — Даша повернулась и ушла обратно к своему минтаю.
    Я пошел за Матвеем. Он переоделся в свои знаменитые синие шлепанцы и трико с вытянутыми коленями. В этом наряде он напоминал павшего ангела бюрократии, которого сослали на землю за слишком ревностное отношение к букве закона.
    Он сел на табуретку. Посмотрел на рыбу.
    — Минтай? — спросил он.
    — Минтай, — отрезала Даша.
    — Опять?
    — Если тебе не нравится дальневосточная фауна, можешь пойти и поймать в нашей ванной лосося. С удовольствием посмотрю, как у тебя это получится.
    Матвей вздохнул. Он взял со стола вилку и начал задумчиво водить ею по скатерти, рисуя невидимые графики падения уровня жизни в нашей отдельно взятой ячейке общества. Я сел рядом. Мой хвост совершил пару дежурных колебаний. Матвей заметил это, наклонился и почесал меня за ухом.
    Рука у него была сухая, теплая, пахнущая архивной пылью и немного — дешевой шаурмой, которую он явно съел втайне от Даши где-то по дороге между госархивом и метро. Я почувствовал этот запах сразу. Мой нос — это вам не датчик дыма, его не обманешь разговорами о нормах выдачи мыла.
    — Ну что, Арчи, — тихо сказал Матвей, глядя на рыбу, которая никак не хотела размораживаться. — Вот так и живем. Между прошлым веком и сегодняшним минтаем. А впереди — только годовой отчет и чистка ковра.
    Я лизнул его шлепанец. Резина была жесткой, невкусной, но в этом жесте была солидарность. Мы оба — пленники этой квартиры, этой женщины с ножом для рыбы и этого бесконечного, серого московского вечера, который затекал в окна, как холодная вода в дырявый сапог.
    Даша бросила рыбу на сковороду. Раздалось бешеное шипение. Масло брызнуло во все стороны, пара капель долетела до моего носа. Я отпрыгнул. Матвей даже не шелохнулся. Он смотрел в окно, где на фоне серого неба медленно вращался строительный кран, похожий на огромного, доисторического комара, пытающегося высосать последние капли тепла из этого города.
   
    Закат за окном сожрал остатки строительного крана. Мир сузился до размеров кухни, где минтай, пережив фазу яростного сопротивления на сковороде, окончательно сдался. Стал серым. Безвольным.
    Матвей сидел, подперев щеку кулаком. На его лице застыла та самая гримаса, с которой чиновники средней руки обычно выслушивают жалобы населения на протекающую кровлю. Вроде бы и сочувствие есть, но шлюзы закрыты, товарищи, финансирование урезано еще в марте.
    — Даша, — сказал он, ковыряя вилкой несчастный рыбий бок. — А помнишь, в прошлом году мы покупали кабачковую икру? Из Гомеля. Такую, в банке с кривой наклейкой.
    Даша замерла с полотенцем в руках. Пауза. Длинная, как очередь в архивный отдел ЗАГСа в субботу утром.
    — И что? — спросила она. Голос — лед.
    — Да ничего. Просто подумал. Хорошая была икра. Плотная. Не то что этот... океанический субпродукт.
    Даша медленно положила полотенце на стол. Посмотрела на него сверху вниз. Если бы взглядом можно было проводить аудит, Матвея бы сейчас списали по статье «полная непригодность к дальнейшей эксплуатации». Она ничего не ответила, просто повернулась и ушла в спальню. Дверь не хлопнула. Она закрылась с тихим, зловещим вздохом. Это гораздо хуже. Хлопок — это эмоция, это можно пережить. Вздох двери — это приговор.
    Матвей остался один. Ну, если не считать меня.
    Я подошел ближе. Шлепанцы его замерли. Из левого торчал большой палец. Ноготь — аккуратно подстриженный, правильной архивной формы. Я ткнулся в него носом. Холодный.
    — Ну что, Арчи? — Матвей вздохнул и опустил руку. — Кажется, баланс не сходится. Опять дебет с кредитом просчитали.
    Он отломил кусок минтая. Без костей. Бросил на пол.
    Кусок упал на линолеум с мягким шлепком. Я подошел. Понюхал. Океан, соль, подсолнечное масло «Злато» и капля человеческого кризиса среднего возраста. На вкус — вполне приемлемо. Бывало и хуже. Например, когда Даша пыталась печь печенье из льняной муки. Вот это был настоящий терроризм против здравого смысла. А рыба — ничего. Жить можно.
    Матвей встал. Шлепанцы зашаркали в сторону коридора. Послышался шорох — он достал из кармана пальто ту самую мятную конфету, которую припрятал еще утром. Зашуршал фантик. Сладкий, химический запах мяты смешался с кухонным угаром.
    Через пять минут в спальне зажглась настольная лампа. Свет лег узкой полосой через коридор, разрезая темноту нашей прихожей на две равные, инвентаризированные части. Они там шептались. Тихо так. Без криков. Слышно было только, как Даша всхлипнула один раз, а Матвей сказал что-то про «индекс потребительских цен». Его способ утешать — это отдельный вид искусства. Как лечить перелом перелистыванием старой энциклопедии.
    Я лег на коврик у двери. Положил морду на лапы.
    Мир сверху, конечно, сложный. Там у них таблицы, отчеты, минтай, мамы из Сызрани и несовпадение ромбов на носках. Столько суеты ради того, чтобы просто дожить до следующих выходных и купить еще одну банку икры.
    Снизу все выглядит гораздо устойчивее. Главное — чтобы плинтус был ровным, а куски рыбы падали по правильной траектории. Остальное — эргономика. Примем это как факт.