Ветеринар

    Я ветеринар.
    Звучит благородно, правда? Спасаю животных, лечу, выхаживаю. Но у этой профессии есть один побочный эффект, о котором не пишут в рекламных буклетах.
    Все знакомые, узнав про мою работу, немедленно начинают консультироваться. Бесплатно. В любое время. В любом месте. Даже в бане. Даже на свадьбе. Даже ночью, когда я сплю и вижу сны о том, как открываю свою клинику и никого не лечу бесплатно.
    «Олег, у нас кошка чихает — что делать?» — пишет бывший одноклассник, с которым я не общался десять лет.
    «Олег, собака не ест — это нормально?» — спрашивает соседка в лифте, пока я еду с работы в грязной куртке и хочу только одного — душ и тишину.
    «Олег, у хомяка какой-то вид странный», — говорит тетя в семейном чате, прикладывая фото хомяка, который выглядит как хомяк, потому что он хомяк.
    Я отвечаю. Всегда. Не могу иначе. Потому что если я не отвечу, а кошка действительно серьезно больна? Если собака не ест из-за заворота кишок? Если у хомяка не «странный вид», а терминальная стадия чего-нибудь страшного?
    Жена смеется. Говорит: «Ты сам виноват — говоришь всем, кто ты». А что мне делать? Врать? Говорить, что я менеджер по продажам? Что я сантехник? Что я, в конце концов, не знаю кто? Я ветеринар. Я лечу животных. Это моя профессия, моя жизнь и мое проклятие.
    Сегодня — корпоратив у жены.
    Она работает в крупной IT-компании. Там много молодых людей, которые говорят на языке, который я не понимаю. «Асинхронное взаимодействие», «деплой», «спринт», «ретроспектива». Я киваю и делаю вид, что мне интересно. На самом деле мне интересно, как дела у той таксы, которую я лечил на прошлой неделе. У нее был отит, я прописал капли. Хозяин не перезвонил. Надеюсь, все хорошо.
    — Олег, — сказала жена за час до выхода. — Ты только не говори про работу.
    — Не буду, — сказал я.
    — Серьезно. Никому. Даже если спросят.
    — А если спросят? — спросил я.
    — Скажи, что ты кто угодно. Бухгалтер. Логист. Программист.
    — Я не умею программировать, — сказал я.
    — Они не проверят, — сказала она. — Просто не говори, что ты ветеринар. А то опять начнутся консультации.
    Я обещал.
   
    Корпоратив проходил в ресторане на набережной. Тверь — город красивый, Волга широкая, мосты подсвечиваются по вечерам. Мы приехали к семи. Народу было много — человек пятьдесят. Все нарядные, веселые, с бокалами.
    Я надел костюм. Не любил костюмы, но жена сказала: «Надень, это важно для моего имиджа». Я надел. Галстук душил, воротник натирал. Я чувствовал себя пингвином. Но молчал.
    Первые полчаса прошли нормально. Пил сок — я за рулем, — ни с кем не разговаривал, только кивал и улыбался. Жена знакомила меня с коллегами.
    — Это мой муж, Олег, — говорила она.
    — Очень приятно, — говорили коллеги.
    — Взаимно, — говорил я.
    — Кем работаете? — спрашивали коллеги.
    — В сфере обслуживания, — говорил я. Это было правдой. Животные — тоже клиенты. Только лохматые и не говорят «спасибо».
    Коллеги кивали и теряли интерес. Я выдыхал. Пронесло.
    Через двадцать минут ко мне подошла девушка. Лет тридцати, в синем платье, с глазами загнанной лани.
    — Вы Олег? — спросила она шепотом.
    — Да, — сказал я.
    — Вы же ветеринар? — спросила она еще тише.
    Я посмотрел на жену. Она разговаривала с кем-то в другом конце зала и не видела.
    — Да, — сказал я. Потому что врать я не умею.
    — У меня попугай, — сказала она. — Волнистый. Его зовут Кеша.
    — Что с ним? — спросил я, чувствуя, как моя рука сама тянется к карману, где лежит телефон — вдруг нужно будет записать.
    — Он не ест, — сказала она. — Третьи сутки. Сидит на жердочке, нахохлился, не чирикает. Я в интернете читала — может, простудился. А может, отравление. Или может, у него депрессия. Я не знаю. Я схожу с ума.
    Я посмотрел на нее. На ее глаза, полные ужаса. Вспомнил, как сам переживал, когда моя первая кошка заболела. Тоже читал интернеты, тоже сходил с ума.
    — Давайте по порядку, — сказал я. — Что он ест обычно?
    Мы отошли в угол. Я задавал вопросы, она отвечала. Попугай оказался не просто попугаем, а членом семьи. Живет у нее семь лет. Любит яблоки и кашу. Раньше пел по утрам. Теперь молчит.
    — Клетка где стоит? — спросил я.
    — На кухне, — сказала она.
    — Сквозняки есть?
    — Есть. Я проветриваю.
    — Вот, — сказал я. — Попугаи боятся сквозняков. Он мог простудиться. Дайте ему теплой воды, уберите клетку в теплое место, без сквозняков. Если через два дня не поправится — везите к специалисту. У нас в городе есть хороший птичий доктор.
    — А вы не можете? — спросила она.
    — Я больше по кошкам-собакам, — сказал я. — Но совет дал правильный.
    Она выдохнула. Поблагодарила. Ушла. Я вытер пот со лба и вернулся к жене.
    — Кто это был? — спросила она.
    — Коллега твоя, — сказал я.
    — О чем вы говорили?
    — О погоде, — соврал я.
    Она посмотрела на меня. Не поверила. Но не стала спрашивать.
   
    Через десять минут ко мне подошел мужчина. В очках, с бородой, в свитере с оленями.
    — Вы ветеринар? — спросил он, не шепотом, а в полный голос.
    Я оглянулся на жену. Она смотрела в другую сторону.
    — Да, — сказал я.
    — У меня кошка, — сказал он. — Британская. Толстая. Не ест уже два дня.
    — Два дня? — переспросил я. — Это серьезно.
    — Я знаю, — сказал он. — Я ветеринара вызвал на дом. Он приехал, посмотрел, сказал: «зубы». А я не верю. У нее зубы нормальные, я чищу.
    — Вы чистите кошке зубы? — удивился я.
    — А что такого? — спросил он. — Есть специальные щетки и паста. Со вкусом курицы. Она любит.
    Я смотрел на него. Этот человек чистил зубы британской кошке пастой со вкусом курицы. Мир сошел с ума.
    — Покажите, — сказал я.
    Он достал телефон. Открыл фото. Кошка была толстая. Очень толстая. Лежала на боку и смотрела в объектив сонными глазами.
    — Зубы не видно, — сказал я.
    — А вы по глазам не можете определить? — спросил он.
    — По глазам — нет, — сказал я. — Зубы нужно смотреть.
    — А как? — спросил он. — Рот открыть?
    — Лучше к врачу, — сказал я. — Я могу посмотреть, но не здесь. Нужны инструменты, свет, помощник. Кошка может вырываться.
    — А вы не могли бы завтра приехать? — спросил он. — Я заплачу.
    Я вздохнул. Посмотрел на жену. Она стояла к нам спиной.
    — Ладно, — сказал я. — Записывайте телефон.
    Он записал. Поблагодарил. Ушел. Я сделал глоток сока — горло пересохло.
    — Опять? — спросила жена, подходя ко мне сзади.
    — Что? — сказал я.
    — Ты кого-то консультировал.
    — Нет, — сказал я. — Мы говорили о свитерах.
    — О свитерах? — переспросила она. — У него свитер с оленями. Вы обсуждали оленей?
    — Да, — сказал я. — Он спросил, где я покупал свой.
    — У тебя нет свитера с оленями, — сказала она.
    — Сегодня куплю, — сказал я.
    Она покачала головой. Но улыбнулась. Она всегда улыбается, когда я вру. Потому что знает — я вру плохо.
   
    Дальше — больше. Ко мне подошла женщина лет пятидесяти. Стрижка каре, очки в черной оправе, лицо озабоченное.
    — Вы ветеринар? — спросила она, даже не здороваясь.
    — Да, — сказал я.
    — У меня две кошки, — сказала она. — Сестры. Одна ест, другая нет. При том, что они из одного помета. Что делать?
    — Не ест совсем? — спросил я.
    — Совсем, — сказала она. — Третий день.
    — К врачу, — сказал я.
    — А вы не можете? — спросила она.
    — Я больше по крупным животным, — соврал я. — С кошками лучше к кошачьему специалисту.
    — А где взять кошачьего специалиста? — спросила она.
    — В любой ветклинике, — сказал я. — Скажите: «Мне нужен терапевт». Вам дадут.
    — А что может быть? — спросила она.
    — Много чего, — сказал я. — От стресса до панкреатита. Нужно смотреть.
    Она кивнула. Записала телефон ветклиники, которую я назвал. Ушла.
    Я выдохнул. Сок кончился. Я налил новый.
    — Олег, — сказала жена, подходя ко мне. — Ты консультировал ее?
    — Нет, — сказал я. — Мы говорили о прическах.
    — О прическах? — переспросила она. — У нее стрижка каре. Ты обсуждал с ней каре?
    — Да, — сказал я. — Она спросила, где я стригусь.
    — Твоей стрижке уже два месяца, — сказала она. — Ты выглядишь как одуванчик.
    — Она не заметила, — сказал я. — Было темно.
    — В ресторане светло, — сказала она.
    — Я знаю, — сказал я. — Я неудачно соврал.
    Она вздохнула. Потом сказала:
    — Ты невозможный.
    — Я знаю, — сказал я.
   
    Дальше была черепаха.
    Она появилась через час. Ее владелец — мужчина лет сорока, в дорогом костюме, с ухоженной бородой. Подошел ко мне, когда я стоял у окна и смотрел на Волгу.
    — Извините, — сказал он. — Вы Олег?
    — Да, — сказал я, уже зная, что будет.
    — Мне сказали, вы ветеринар.
    — Сказали? — переспросил я.
    — Да, — сказал он. — Девушка в синем платье. У нее попугай.
    Я закрыл глаза. Попугай. Конечно. Она растрезвонила. Теперь весь корпоратив знает, что я ветеринар.
    — Что у вас? — спросил я, открывая глаза.
    — Черепаха, — сказал он. — Среднеазиатская. Сухопутная. Ей двадцать пять лет. Последнее время плохо ест, мало двигается. Я волнуюсь.
    — Двадцать пять лет — это хороший возраст, — сказал я. — Для среднеазиатской черепахи это солидно.
    — Я знаю, — сказал он. — Я ее с детства помню. Она у нас в семье как реликвия.
    — Что ест? — спросил я.
    — Овощи, фрукты. Одуванчики летом.
    — Витамины даете?
    — Какие?
    — Кальций, витамин D3. Без них у черепах развивается рахит. Панцирь становится мягким.
    — А как понять, что панцирь мягкий? — спросил он.
    — Нажать пальцем, — сказал я. — Если прогибается — плохо.
    — А если не прогибается?
    — Тогда хорошо.
    Мы говорили сорок минут. Сорок минут, стоя у окна, глядя на подсвеченный мост и темную воду Волги. Я рассказывал про содержание черепах, про температуру в террариуме, про ультрафиолетовые лампы, про спячку, про то, что черепахи не должны впадать в спячку дома, потому что неправильная температура может их убить.
    Он слушал, задавал вопросы, записывал в телефон. Его костюм стоил как моя недельная зарплата, но глаза у него были как у мальчишки, который впервые узнает, что его любимец — это не просто панцирь и лапки, а целый мир.
    — Спасибо вам огромное, — сказал он. — Вы мне очень помогли.
    — Не за что, — сказал я. — Обращайтесь.
    — Можно я позвоню, если что? — спросил он.
    — Лучше к врачу, — сказал я. — Я больше по кошкам-собакам. Но если что — звоните.
    Я дал ему номер. Он ушел.
    — Сорок минут, — сказала жена, подходя ко мне. — Я засекла.
    — Что? — сказал я.
    — Ты говорил с ним сорок минут.
    — Нет, — сказал я. — Мы говорили о погоде.
    — О погоде сорок минут? — переспросила она.
    — Да, — сказал я. — Он любит метеорологию.
    — Олег, — сказала она. — Ты весь вечер кого-то консультируешь. Я видела.
    — Я не консультирую, — сказал я. — Я просто отвечаю на вопросы.
    — Это и есть консультация, — сказала она.
    — Нет, — сказал я. — Консультация — это когда я в клинике, в халате, с инструментами. А здесь — просто разговор.
    — Про черепах? — спросила она.
    — Про черепах, — сказал я. — Там реально с черепахой непросто. Надо было объяснить.
    Она посмотрела на меня. Долго. Потом вздохнула.
    — Ты невозможный, — сказала она.
    — Я знаю, — сказал я.
   
    Мы уехали через час. Корпоратив заканчивался, люди танцевали, кто-то уже был пьян. Я помогал жене собираться.
    В машине она молчала. Смотрела в окно. Фонари мелькали, тени падали на ее лицо.
    — Олег, — сказала она.
    — М?
    — Ты мог отказать.
    — Мог, — сказал я.
    — Почему не отказал?
    Я думал. Долго. Машина ехала по набережной, Волга чернела справа, мост горел огнями.
    — Не знаю, — сказал я. — Наверное, потому что если не я, то кто? Они не пойдут к врачу. Они подождут, надеясь, что само пройдет. А потом будет поздно.
    — Это не твоя ответственность, — сказала она.
    — Знаю, — сказал я. — Но я не могу иначе.
    Она повернулась ко мне.
    — Ты как та черепаха. Медленный, но упрямый.
    — Спасибо, — сказал я. — Это комплимент?
    — Это констатация факта, — сказала она.
    Мы заехали на заправку. Я купил кофе — не хотелось спать. Она — шоколадку.
    — Олег, — сказала она, откусывая.
    — М?
    — А что с черепахой?
    — Ей нужен кальций и ультрафиолет, — сказал я. — И правильная спячка. Без этого она долго не протянет.
    — Ты объяснил это хозяину?
    — Объяснил. Он понял. Я думаю, он хороший хозяин. Раз беспокоится.
    — Ты всех считаешь хорошими хозяевами, — сказала она.
    — Потому что если человек беспокоится — он хороший, — сказал я. — Плохие не беспокоятся.
    Она посмотрела на меня. Улыбнулась.
    — Ты все-таки невозможный, — сказала она.
    — Я знаю, — сказал я.
    Мы приехали домой. Я переоделся, выключил свет, лег. Она лежала рядом, смотрела в потолок.
    — Олег, — сказала она.
    — М?
    — Завтра воскресенье. Что будем делать?
    — Не знаю, — сказал я. — Может, в кино?
    — А там будут животные? — спросила она.
    — Надеюсь, что нет, — сказал я. — Я хочу отдохнуть от животных.
    — Ты никогда не отдыхаешь от животных, — сказала она.
    — Знаю, — сказал я.
    Она повернулась на бок. Закрыла глаза. Я лежал, смотрел в потолок. Вспоминал попугая, кошку с зубами, двух кошек-сестер и черепаху. Двадцать пять лет. Семейная реликвия. Хозяин в дорогом костюме, с глазами мальчишки.
    Завтра он купит кальций и ультрафиолетовую лампу. Я знаю. Он купит. Потому что беспокоится.
    Завтра девушка с попугаем переставит клетку в теплое место. Потому что я сказал.
    Завтра мужчина с британской кошкой запишется к врачу. Потому что я посоветовал.
    Завтра женщина с двумя кошками поедет в клинику. Потому что я не отказал.
    Я не отказал. Я никогда не отказываю. Потому что если не я, то кто? Девушка с попугаем будет мучиться неизвестностью. Мужчина с кошкой — верить интернету. Женщина с двумя кошками — ждать, пока само пройдет. А черепаха — двадцать пять лет, семейная реликвия — может не дожить до двадцати шести.
    Я не могу этого допустить.
    — Олег, — сказала жена спросонья.
    — М?
    — Ты опять думаешь о черепахе?
    — Нет, — соврал я.
    — Ты думаешь, — сказала она. — Я по лицу вижу.
    — Я думаю о том, что завтра надо купить хлеб, — сказал я.
    — Врешь, — сказала она.
    — Знаю, — сказал я. — Спокойной ночи.
    — Спокойной ночи, — сказала она. — Ты невозможный.
    — Я знаю, — сказал я.
    Я закрыл глаза. За окном — Тверь, ночь, Волга. Где-то в этом городе живут попугай, две кошки и черепаха. Им стало чуть лучше сегодня. Потому что я не отказал.
    И завтра станет еще лучше.
    Потому что я — ветеринар. Это моя профессия, моя жизнь и мое проклятие.
    Но я люблю ее.
    Как черепаха любит одуванчики.
    Медленно. Упрямо. По-своему.